Олег Игоревич Дивов 
Настоящие индейцы

Профессия инквизитор – 4

http://www.litmir.net
«Олег Дивов "Настоящие индейцы"»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-73627-0
Аннотация

Если вы думали, что мужик без штанов — это очень смешно, то, поверьте, мужик без штанов и с двуручным мечом — это не смешно ни разу. Если считали, будто индейцы — простые ребята, а у них оказались такие политические интриги, что черт ногу сломит, это не проблема индейцев. Это ваша проблема, ведь вы в плену и завтра вас посадят на кол. А местный царь, ваш старый приятель по университету, как-то не спешит на помощь. Галактический тупик, отсталая цивилизация, дикие нравы? Это еще полбеды. На Саттанге столкнулись интересы нескольких государств, а значит, крови будет по колено. И Делле Берг будет о чем подумать. Во-первых, стоило ли возвращаться в разведку; во-вторых, какое положение хуже — смертельно опасное или идиотское; в-третьих, почему так отчаянно хочется, чтобы пришел ее бывший шеф-инквизитор Август Маккинби и всех поставил на место. Между делом мы узнаем, мечтают ли андроиды об электроовцах и как отвечают настоящие шотландцы на вопрос: «А что у вас под килтом?»

Олег Дивов
НАСТОЯЩИЕ ИНДЕЙЦЫ

Как всегда, Август оказался прав.
Когда я только начинала работать ассистентом инквизитора, меня восхищала его способность никогда не ошибаться в стратегии. В тактике он, бывало, промахивался, и круто. В стратегии — ни разу. Порой меня злило его очевидное превосходство.
В минувшую пятницу я от Августа ушла, но на прощание у нас состоялся разговор. Август конкретно расписал все трудности, с которыми я столкнусь. Его уверенность лишь добавила мне решимости. Я мечтала, чтобы он ошибся.
Черта с два.
И сейчас у меня не было сил на злость. Я чувствовала только усталость.
— Есть вопросы, капитан Берг? — спросил Кид Тернер.
Кид был деканом, когда я училась в Военном университете. Был — и остался. Дураки и невежды иногда спрашивали, а чего он столько лет сидит на одном месте, карьеру же надо делать, мог давно оказаться ректором в колледже пониже рангом. А Кид не суетился.
Когда-то он сам стоял в шеренге выпускников факультета тактической разведки. Служил недолго, но разведку не бросил: вернулся преподавателем на родной факультет. В его публичном досье отсутствовала информация о другой работе — кстати, основной. Разведчики не уходят на покой, они слишком востребованы. Кого-то с распростертыми объятиями встречают в Агентстве федеральной безопасности, кто-то получает нехилую зарплату — вместе с ответственностью — в частных охранных структурах. А лучших ждут в военной контрразведке. Кида ждали прямо-таки с нетерпением.
Особого секрета из этого никто никогда не делал, да и незачем: Кид Тернер — страж конституции, а не потеницальный нелегал. Но мы, юные хоббиты — так на студенческом арго звали курсантов факультета тактической разведки, — любили его не за профессиональные качества. Нам всем он был отцом родным. И дружба эта сохранялась на долгие годы.
— Не-а, — сказала я. — Кид, ну какие вопросы, история же белыми нитками шита.
На «ты» мы перешли, еще когда я училась на первом курсе. С тех пор Кид обращался ко мне по фамилии лишь в сугубо официальной обстановке, ну или когда добродушно иронизировал.
— Да, — согласился Кид. — Как обычно. Весь расчет на то, что человека не будут искать.
В феврале этого года Максимиллиан Альберт ван ден Берг, князь Сонно, плейбой и финансовый аллигатор, столкнулся с неразрешимыми личными проблемами. На самом деле, конечно, настоящих проблем не было, но звездный принц имеет право на капризы, если они законны и романтичны. Князь добровольно отказался от всего имущества в пользу своей бывшей жены, которую любил слепо и безрассудно, сменил фамилию и ушел в армию. Под именем Максима Люкассена он служил в округе генерала Рублева, который старательно притворялся, что никогда раньше не встречал этого человека. Служил не за страх, а за совесть, имел репутацию лихого и отчаянного, но притом безусловно честного и надежного офицера.
Летом его откомандировали в распоряжение генерала Мимору, в третий округ. Фронтир, повышенный риск, спецзадание. В принципе, ничего страшного: доставить груз на строящуюся базу и забрать отслуживших контрактников. Вся сложность — что путь никак не прикрыт, и база не защищена от атаки сверху. На обратном пути коммандера Люкассена внезапно понесло за Фронтир, в глубь чужой территории, там он поднял мятеж, его сторону приняли три члена команды. Люкассен собирался перегнать корабль к диссидентам, но помешали офицеры-контрактники. У них кончился срок службы, но ведь не совесть… На борту началась перестрелка, и все, что смогли Люкассен с его подельниками — взять заложника и уйти на поверхность ближайшей планеты. Коммандер уже был тяжело ранен. Через сутки заложник сумел бежать, угнав челнок. Он и сказал, что Люкассен мертв. С корабля отправили поисковую группу. Группа обнаружила труп, с него сняли идентификационный чип, а тело оставили на месте: в том районе свирепствовала чума, была немаленькая опасность заражения. Подельники Люкассена затерялись, их следы не обнаружили.
Все бы ничего, только планета, на которую спустился умирающий Люкассен, называлась Саттанг. И была она единственным в нашей галактике действительно независимым государством. Вся диссида: Эльдорадо, Куашнара, Шанхай — это, в сущности, бунтарски настроенные земляне. Их независимость держалась на том, что они сумели улететь далеко от Земли, а когда федеральный центр спохватился, отщепенцы уже окрепли и представляли собой нешуточную силу. Прозвище «диссиденты» достаточно полно отражало их суть. Людям надоело подчиняться Земле, вот и все. Шанхай стал огромной, раскинувшейся на десятки планет Китайской империей, Эльдорадо — типичной латиноамериканской диктатурой, а Куашнара мало чем отличалась от нормального федерального штата, разве что порядки там попроще. Из всех диссидентов Земля признала независимость только Куашнары. При этом с Шанхаем поддерживался вооруженный нейтралитет, а вот с Эльдорадо шла необъявленная, упорная и жестокая война. И обычно под изменой подразумевали переход именно на сторону Эльдорадо. А Саттанг стоял особняком.
Когда началась массовая колонизация, человечество с изумлением и радостью обнаружило, что у него есть братья по разуму. В нашей галактике нашли еще три гуманоидные расы. Две первые замерли в развитии, причем на очень раннем этапе — еще догосударственном. Разумеется, у них были какие-то самоназвания, только никто из землян их не знал. Первую расу прозвали эльфами — за небольшой рост, хрупкость и изящество сложения, кукольную красоту. Вторую — орками, потому что они больше всего напоминали горилл, освоивших прямохождение. Никаких вопросов, что с ними делать, не возникало: без помощи Земли эти виды гуманоидов довольно быстро вымерли бы от накопившихся болезней. Их нативные планеты вошли в состав федерации, но скорей на правах заповедников. Эльфов и орков вывозили десятками и сотнями, адаптировали к нашему обществу. Правозащитники кричали, что мы убиваем самобытную культуру, — но они всегда это кричат. Как по мне, только растворение в нашем социуме дало мощный толчок к развитию что эльфам, что оркам.
Третья раса была другой. В сущности, она от человека отставала не так уж сильно. Мы звали этих ребят индейцами — а они не возражали. Они вообще не сопротивлялись ничему, что мы вносили в их жизнь, — но строго на нашей территории. Свою культуру индейцы от нас прятали. То ли считали нас неверными, то ли правило «со своим уставом в чужой монастырь не лезь» у них работало как закон. Но о колонизации их родной планеты речи никогда не шло. Физически, думаю, у людей не возникло бы проблем: технологически мы обогнали индейцев на несколько тысяч лет. Зато моральный аспект просматривался невооруженным глазом даже без правозащитников. У индейцев было свое государство, письменность, ремесла и развитая религия.
Мы с ними не воевали. Никогда. И не рассматривали Саттанг как потенциального противника. В сущности, мы жили с индейцами настолько дружно, насколько вообще это понятие применимо к гуманоидам разных видов. Биологически люди и индейцы были совместимы, дети получались красивые и умные. Отношение к индейцам в обществе было куда лучше, чем в незапамятные времена — отношение белых к неграм. Причем ксенофобии не отмечалось с обеих сторон. Нынешний индейский царь, например, родился на Земле, окончил не только престижную школу, но и Государственный университет в Мадриде, мечтал добиться для индейских иммигрантов на нашей территории статуса народа и стать сенатором. Его мать была индейской царевной, а отец — генерал Шумов, младший отпрыск княжеской семьи русского происхождения. С какого похмелья генерал назвал сына-полукровку Патриком, никто не знал, но факт есть факт: нынешнего индейского царя звали Патрик Александрович Шумов. Его с трудом уговорили сесть на прадедовский трон, и, по слухам, если поначалу у него были какие-то свои взгляды на роль монарха в тамошней культуре, то теперь он понял, во что вляпался, и крепко запил. Ему на Саттанге было грустно и одиноко, он привык к совсем другим условиям. И уж конечно, скорей бы он сам попросился обратно к нам, чем кто-то из наших перебежал к нему по идейным соображениям. Другое дело, что на Саттанге некоторые скрывались от правосудия. Это — да. Но таких беглецов никто не считал изменниками и не называл так. Обычные уголовники. Если индейцы их выявляли, то передавали Земле незамедлительно.
Поскольку Государственный университет был одним из четырех, составлявших знаменитый Мадридский кампус, Патрик, естественно, водил знакомство со всеми более-менее заметными преподавателями и выпускниками Четырех университетов. С ним дружили и Алистер Торн, ныне восходящая звезда контрразведки, и бывший мой босс Август Маккинби, инквизитор первого класса, и даже мой брат Кристофер, не так давно внезапно для всех превратившийся в звездного принца. Патрика знали и мы с Кидом Тернером. А с Максом у Патрика одно время были такие тесные отношения, что они по всем вечеринкам ходили вдвоем, чем даже породили беспочвенные слухи. Потом рассорились. Вроде бы из-за девушки. Но рассорились не насмерть, а как типичные принцы: слегка подрались и разошлись, довольные собой и друг другом.
Теоретически, я могла представить ситуацию, когда Макс просит у Патрика убежища по старой дружбе. Как бывшая жена Максимиллиана ван ден Берга — да-да, та самая бывшая жена, — я иллюзий на его счет не питала. Макс был эпатажником и авантюристом до мозга костей. Но на практике Патрик — последний человек, к которому Макс обратился бы за решением своих личных проблем. Скорей он пришел бы к моему бывшему боссу.
— Значит, проблемы были не его, — только и сказал Кид Тернер.
Я хотела сказать то же самое, Кид просто опередил меня.
— Хорошо, но чьи тогда? Среди его знакомых было трое, кто так или иначе завязан на Саттанг. Патрик, Фирс Ситон и мой брат Крис. Патрик царствует, Фирса на Саттанге казнила храмовая стража, а Крис нашел, что искал, в совершенно другом месте… В любом случае, я не представляю, что должно было случиться, если Макс дезертировал.
— Ты ведь в последнем деле довольно много узнала про Саттанг? — невинным тоном обронил Кид.
Я понимала, что он спросит. Его волновало, удастся ли договориться о помощи с моим бывшим боссом. Три года я работала ассистентом у инквизитора первого класса Августа Маккинби. Август имел славу человека, способного раскрыть преступление любой сложности. Когда погиб Макс, Августу предложили взять на себя расследование. Он отказался. Притом все заинтересованные стороны не без оснований полагали: Август знает больше, чем контрразведка и федералы, вместе взятые, но заняться этим делом почему-то не хочет. И объяснять свой отказ не желает. Он и меня пытался отговорить. Может, если бы мы не поссорились незадолго до этого, я и поддалась бы.
Чисто формально я все еще работала на него. Эта формальность играла роль прощальной премии: Август считал, что мне пригодится статус его ассистента. Я возмущалась. Я не желала пользоваться ничем, что осталось мне от той работы и напоминало о ней. Но…
Но по всему выходило, что другого варианта просто нет. Либо я ассистент инквизитора с соответствующими полномочиями, либо у меня связаны руки и завязаны глаза. Я не представляла, как иначе справиться с этой невразумительной миссией. Такое ощущение, что я напрочь отвыкла от армейских реалий. Или отвык наш военный министр. Задание сводилось к формуле «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Всю информацию, похоже, мне придется добывать самостоятельно.
— Кид, я уже думала об этом. Когда мы искали Криса, тоже все указывало на Саттанг, а что оказалось? Боюсь, здесь то же самое.
— Август об этом что-нибудь говорил? — прищурился Кид.
— Да, открытым текстом. Если тебе интересно — он обещал прислать мне свои материалы. И сам работает в параллели, но по другому делу. Там-то точно Саттанг. Обстоятельства смерти Фирса Ситона.
— Вот оно что. Кстати, тоже весьма мутное дело. Очень хорошо, что Август за него взялся. У меня, если честно, давно руки чесались, но не было полномочий. Значит, все-таки парни нашли там нечто ценное…
Фирс был одним из друзей моего брата, Криса. И несколько лет назад они вдвоем летали на Саттанг. Сумели проникнуть в закрытый храм и своими глазами увидеть индейскую святыню — у нас ее прозвали «Великая Мэри». Запредельной красоты золотая статуя молодой женщины, с виду — произведение искусства, недоступного индейцам в силу их технологической отсталости. Оно и землянам было бы не по зубам. Крис утверждал, что эта статуя служила приводным маяком для кораблей Чужих. Корабли не прилетели, Чужие сгинули, а их ненужным маякам поклонялись язычники. Так оно обычно и бывает.
— Кид, я еще могу поверить, что Фирса убили из-за индейского золота. Но Макса?! Кроме того, Крис жив-здоров, а ведь видел то же самое, что Фирс. Нет, не в золоте дело. Золото слишком дешево для таких ставок в игре.
— Вот и я думаю, что же они могли отыскать там, если золото — слишком дешево. А как это формулировал Крис?
— Крис увидел то, что увидел: памятник исчезнувшей цивилизации. Чисто технологической, инженерной ценности для нас не имеет. Коллекционная ценность вполне измерима деньгами. Кровью там платить не за что.
— Макс мог знать о том путешествии?
— Не только мог, но и знал. Крис рассказывал ему. Думаю, будь там что важное, Макс давно изыскал бы способ глянуть. А он Саттангом не заинтересовался нисколько.
— Я тоже не могу представить, что там могло быть. Значит, чего-то мы о Максе не знаем.
Я кривовато улыбнулась:
— Кид, ты ж за этим меня и посылаешь? Чтобы узнать.
— Да я бы уже знал, — Кид поморщился, — если бы Август изволил объяснить, почему отказывается работать по этому делу.
— Мне сказал, что бесперспективно.
— Ты веришь?
— Допускаю, что это может быть правдой.
— Что ж, — Кид вздохнул, — у него есть выбор, работать или нет. У нас — нет.
— У меня, между прочим, тоже есть выбор. Я еще не подписала контракт. У меня только моральный долг офицера. И мне уже не двадцать лет, когда я пошла бы в ад пешком, лишь бы не сочли трусихой. Когда мне важно было отстоять титул лучшей на курсе, хоббитской гордости и так далее.
— О, — Кид поднял палец, — взрослеешь.
— И твое мнение на сей счет для меня тоже некритично, — ответила я любезностью в том же стиле. — Август сказал открытым текстом, что я иду на верную смерть. Я сделала вид, что так и было задумано, что без Макса мне жизнь не мила. Но вообще-то я умирать не собираюсь. У меня есть свои планы на жизнь, и я не хочу от них отказываться.
— Отлично. А я рад, что у тебя есть планы. Хуже нет, когда твой исполнитель — будем называть вещи своими именами? — не знает, куда себя приткнуть. Мне нужно, чтобы ты вернулась с победой. Твои планы — лишний стимул.
— Не спеши, Кид, — я улыбнулась широко и недобро, — я ведь не давала согласия. И не дам, пока не пойму, что происходит.
— Так я тебе объясню. Из Колина Ронту потихоньку выковывается лучший военный министр на моей памяти. Этот парень умен, дипломатичен, дальновиден и склонен любить родину. Но видишь ли, в чем дело. Такой пост требует не столько профессионализма, сколько светскости. Точней, светскость — одно из требований к министру как к профессионалу.
— Прописные истины? — спросила я нарочито доверчивым тоном.
— Информация к размышлению, — отрезал Кид. — Министр на посту уже скоро год, а все еще не совершил ничего масштабного. Не дал повода оценить по достоинству свои таланты. И тут ему подворачивается эта мутная история. Он отлично знает, кто такой Максим Люкассен. Как и все нормальные люди, не верит в измену. Когда министру с нескольких сторон начали нашептывать, что в поиск надо послать тебя, он задумался. Навел справки. Пришел ровно к тому же выводу, что и я, и, видимо, Август. Ты потеряла квалификацию. С миссией не справишься. Но в самой этой очевидности кроется некий подвох. А подвох такой, что ты три года работала фактически детективом. И вот это уже интересно. У министра есть сведения, что происходит нечто странное. Происходит в Эльдорадо, в Куашнаре, в нашем третьем округе и кое-где еще. Все сведения — абсолютно неверифицируемые. И тут в эту мутную водичку падает Берг. И исчезает.
— Макс — это повод? — прищурилась я.
— Конечно. Но, Делла, повод надо отработать на сто процентов. Тебе действительно придется лететь на Саттанг и искать там все, что осталось от этого паскудника. Но туда ты полетишь в последний момент.
— Отлично. И в каком же качестве я должна работать на нашей территории?
— Разумеется, в обычном и привычном. Как ассистент инквизитора. Август взял дело Ситона? Прекрасно. Все, что имеет отношение к делу Ситона, ты передашь боссу. А то, что увидишь попутно… Ты ведь сознаешь свой гражданский долг? Поэтому, заметив факты измены, не станешь молчать? Вот эти факты ты сообщишь мне.
— Вводная?
— Только официальная информация.
— Ну ясно. Я должна подтвердить или опровергнуть сведения министра. Вслепую.
— Именно. Итак?
— Без вариантов.
— Приступайте, капитан Берг. И… удачи.
Я только улыбнулась.

* * *

Меньше всего я ожидала, что меня побеспокоит Дик Монро. Строго говоря, этим вечером я никого не хотела видеть. До меня наконец дошло, что Макса, моего любимого Макса больше нет. Слезы прорвались наружу, я заперлась в номере мадридского отеля, оставив персоналу указание — не беспокоить.
Дик не стал даже предупреждать. Он явился без приглашения и теперь сочувственно глядел на мою опухшую от рыданий мордашку. Старый, безумно элегантный, с застывшей презрительной миной на лице. Он оглядел гостиную в номере, отметил закрытые жалюзи, потом легко передвинул кресло поближе ко мне и уселся.
— Я принес тебе подарок, — сказал он и бросил на журнальный стол голографический кристалл. — Последнее фото Берга.
Я включила кристалл и с трудом узнала Макса. Он отрезал роскошные вороные кудри, сменив их на уставную стрижку. Отпустил бородку. Стоял у посадочного трапа челнока с какой-то некрасивой тяжелозадой женщиной.
— Его постоянный навигатор, Ида Рафферти, — пояснил Дик. — Ушла вместе с ним на Саттанг. Не найдена. Было еще двое: стюард и стрелок. Оба — индейцы. Муж и жена.
Он выпрямился в кресле. Трость, которую он носил исключительно ради шика, отбрасывала блики набалдашником.
— Генерал Мимору — темная лошадка. Взять меня: я дьявол и горжусь этим. В своей беспринципности я велик. А таких, как он, я презираю. Прежний командир Берга, Рублев, просто честный служака. Его не за что уважать такому человеку, как Берг, но — не за что и презирать. Мне сказали, они неплохо ладили. А Мимору — мелкий ограниченный гаденыш. Это не только мое мнение. Я видел Мимору один раз в жизни. У него нет куража. Совсем. Он не решится даже украсть по-крупному. А живет слишком хорошо для своего положения. Да, вроде бы у него богатая жена. Только этого мало.
Я не перебивала его. Разумеется, я уже знала все ключевые моменты и значимые имена. Но Дик Монро мог рассказать что-то неожиданное. Не обязательно факты: иногда оценочная информация важнее. Например, если такой человек назвал одного генерала честным служакой, а другого гаденышем, подтверждение не требуется, и так все ясно.
— Дьяволом быть хорошо, — продолжал Дик. — Многие двери открываются, потому что знаешь тайные грешки тех, кто за ними прячется. Жонглировать чужими грехами — моя страсть. Моя дьявольская страсть. И вот что принес в клювике один из моих грешников. Дело было на Саттанге. Делла, ты ведь знаешь?
Я прищурилась.
— Я понимаю, что тебе дали вводную. Я тоже читал этот рапорт. Он считается единственным рабочим источником. Доставить груз на Тору-2, база открытая со всех сторон, бери не хочу. Теоретически опасно. Оттуда надо взять людей и доставить на базу «Кромвель». По дороге Берг заходил на «Абигайль», где дозаправился. После «Абигайль» резко сменил курс и пошел на Саттанг. На орбите Саттанга простоял двое суток, поднял мятеж, сбежал вниз и исчез. Заложник вернулся сам, на том же челноке, на каком Берг ушел с борта. Весь челнок перемазан кровью Берга и его сообщника-индейца. Труп Берга обнаружили в километре от места посадки, в лесу, закиданный ветками и камнями. Никаких следов его сообщников, которых должно быть трое. Само собой, это все подозрительно. Поэтому туда забросили две группы подряд. Первую индейцы убили на месте. Заметь — на месте посадки Берга. Это, оказывается, храмовые земли. И взяли ребят в тот же день, как они появились. Заложник Берга просидел там энное время — и ничего, унес ноги. Поисковая группа с корабля шлялась по священной земле двое суток и улетела как ни в чем не бывало. А подразделение спецназа уничтожили через несколько часов. Удивительно, да? Вот и я задумался. Вторая группа высадилась сильно южнее на нейтральной территории, проработала месяц, после чего ее тоже перебили, и тоже за святотатство. При этом за месяц группа не нашла ничего, кроме места посадки челнока. Ни останков Берга, ни его сообщников там нет. А место посадки — в трех километрах от храма Матери Чудес. Это крупнейший храм Саттанга.
Я молча прикрыла глаза. Поэтому меня и направляют туда.
— А теперь послушай, что знаю я. Ничего доказать нельзя. Никаких записей нет. Это все — личные впечатления некоторых людей. Так вот, никакую боевую миссию коммандеру Люкассену не поручали. Обычная транспортная. Туда — оружие, обратно — людей, чей срок контракта закончился. Тору-2 действительно не защищена. Только по факту в том секторе спокойней, чем в Ядре. Вообще неясно, зачем там потребовалась база. Теоретически — переносят с Тору-1, поскольку планета быстро развивается, и есть смысл вынести охрану чуть дальше. На базе есть прекрасно оборудованный космодром. Там стоит контингент, что-то около полутора тысяч человек, плюс колония поселенцев — тысяч пять или шесть. Особых контактов между вояками и поселенцами нет, и вообще непонятно, что это за колония. У них очень мало женщин, стариков и детей не замечено. Формально это религиозная община. Ничего толком не разрабатывают, все необходимое им присылают с Большой земли, территория общины обнесена высоким забором. Военным по личному распоряжению командующего запрещено вести наблюдение за общиной. Маршруты пролета расписаны так, что над общиной небо всегда свободно. Тем не менее, кое-какие сведения есть. С воздуха община выглядит странно. Там казармы. Это все, что известно. Вот туда Берг доставлял груз и оттуда же забирал контрактников. Триста человек. При общей численности контингента — в полторы тысячи. Замену не привез. Комендант — парень замкнутый и нелюдимый, болтать не любит.
Я запоминала, отмечая для себя вешки — для подробного расследования.
— Очень странно, что туда послали Берга. Да, понятно, у Рублева он тоже возил контрабанду, причем, заметь, не на грузовике, а на перехватчике. Сама представь, насколько сложные задачи, если нужен корабль с динамикой перехватчика и пилот уровня Берга. Возил, как мне хвастались, ювелирно. А тут — явно не его уровня работенка. С этим справился бы любой нормальный возчик. На Тору-2 есть космодром, а значит, никаких трудностей с посадкой-стартом. Проскакивать между патрулями не надо, от пиратов удирать — да не смешите, там пираты сами все в погонах. Но Мимору запросил у Рублева надежного командира в ранге коммандера со своим экипажем. И ему прислали, хотя возчиков пруд пруди на любой базе… Не знаю, может, по военным понятиям на крейсер никого меньше коммандера сажать нельзя. Потому что Мимору дал именно крейсер. Не новый, но полнофункциональный. С системой бескосмодромной посадки. Штатный экипаж с крейсера ушел, вместо него полетели четверо: коммандер Люкассен, его навигатор лейтенант Ида Рафферти, стрелок-индеец по имени Кер, стюард-индианка Санта — жена Кера. В таком составе летать можно, но мало-мальски серьезную боевую задачу не выполнишь, хоть тресни… На Тору-2 коммандер Люкассен прибыл точно по расписанию. Сдал борт, отправился на отдых. Посетил коменданта. Через трое суток, опять же точно по расписанию, принял на борт триста восемнадцать человек и стартовал. Через сутки, проходя мимо базы «Абигайль», запросил разрешение на посадку для дозаправки и пополнения запасов воды и кислорода. Ему разрешили. И вот дальше — то, чего ты не знаешь. Люкассен встретился с комендантом базы «Абигайль», тот спросил, нужны ли места в гостинице для его пассажиров. Люкассен ответил, что его пассажиров лучше не выпускать к нормальным людям. Пока крейсер обслуживали, Люкассен воспользовался архивами базы, но что проверял — неизвестно, он работал со своего чипа. Коменданту показалось, что Люкассен искал какого-то человека. Кроме того, комендант удивился, что он попросил дозаправки. Ресурсов корабля хватало, чтобы дойти до базы «Кромвель», куда Люкассену и надлежало прибыть. Повода для отказа не нашлось, у Люкассена был личный приказ командующего. Это ничего особенного, такие разрешения дают всем, кто возит контрабанду, просто на всякий случай. И он загрузился так, словно собирался прыгнуть на Дикий Запад. Через час после убытия коменданту доложили, что крейсер изменил курс и идет не к «Кромвелю», а именно на Дикий Запад. Комендант доложил генералу Мимору, тот ответил, что с выходками Люкассена разберется сам. Важно: комендант не то чтобы в контрах с командующим, просто человек другого круга и формации. Владимир Иноземцев, запомни это имя, он может пригодиться. По моим каналам на него особого компромата нет. То бишь обычный честный офицер, у которого наверняка в загашнике много чего интересного, но он этим не торгует. Не вор.
Я нащупала сигареты в кармане жакета. Я бросила курить, но сегодня днем положила пачку в карман. Тоже — на всякий случай. Кажется, этот случай наступил. Дик, не моргнув и глазом, достал из внутреннего кармана малюсенькую пепельницу-раковину и подал мне. Протянул зажигалку.
— Как ни удивительно, но патрули не заметили, когда крейсер Макса прошел кордон. Его просто не засекли. Он встал на орбиту Саттанга. Первые сутки было тихо, на вторые Люкассен поднял мятеж. Застрелил нескольких пассажиров, сам с экипажем и заложником сумел угнать челнок и ушел в атмосферу. Среди пассажиров нашлись пилоты, а командование принял один из офицеров. На третьи сутки крейсер попытался совершить спуск в атмосферу, но сесть не смог ввиду неустранимой поломки в системе бескосмодромной посадки. Тут на борт вернулся угнанный челнок — его привел заложник. К «Кромвелю» корабль прибыл через две недели с триста тремя пассажирами на борту. И еще одна обмолвка. Нигде не зафиксированная. Люкассен должен был доставить некий груз. Так вот, на корабле его не было.
Моя сигарета кончилась в три затяжки.
— Если хочешь знать мое мнение — Берг убит, — закончил Дик. — И труп на Саттанге оставили не из-за чумы, а именно потому, что по нему слишком хорошо видно, как он убит. И убит на корабле. Вместе с экипажем. Их зарезали и сбросили в океан. А потом инсценировали их бегство. «Заложник» взял челнок, смотался вниз, отжег посадочно-стартовое пятно и мухой вернулся на корабль, пока его не прирезали индейцы.
— Похоже на правду.
— Мятеж поднял не Берг — его пассажиры. Я кое-что услышал, буквально вчера. У Фирса Ситона были конкуренты. «Черные археологи». У них лагерь прямо на Саттанге. Есть подозрение, что торговля индейским золотишком — только прикрытие. Понятия не имею, чем там еще можно торговать, ну нет там ничего ценного. Или мы чего-то не знаем. Координаты лагеря я достал, мало ли, тебе пригодятся. С виду вроде бы никакой связи, но я нутром чую — связь есть. Держи, разберешься, — он положил на стол карточку с чипом. — Делла, я знаю, что твоему горю не помочь. Но если ты вдруг захочешь привезти тело бывшего мужа в семейный склеп — корабль тебе я организую.
Он встал.
— И не потому что я такой приверженец закона. Я презираю закон, только у сыщиков всего мира мозгов не хватит меня поймать. Я делаю это потому, что мы когда-то были друзьями, Делла. Я не любил Берга. Но он не сделал ничего, чтобы отказать ему в приличной могиле. И если твоя совесть потребует отдать ему последние почести — я помогу. Просто так.
Он направился к двери. Я поднялась проводить его.
— Не стесняйся обращаться ко мне за помощью, — сказал Дик Монро на прощание. — Раньше тебе помогал Берг, но его больше нет. Я не оставлю тебя. И не беспокойся — я не предложу такой помощи, за какую ты рискуешь сесть в тюрьму. Все будет чисто.
— Спасибо, Дик, — выдавила я.
Он отечески поцеловал меня в лоб и уехал.

* * *

Мне не стоило звонить матери Макса. Особенно зная, что на Сонно ночь. Но я поняла это только потом.
— Здравствуй, Валери, это Делла.
— И что тебе нужно? — очень холодно спросила она.
Валери была пьяна. Как обычно. Кажется, я ни разу не видела ее трезвой.
— Ты… ты, случайно, не знаешь, как можно найти Макса?
Мне нельзя было говорить о его смерти. Это военная тайна. И я не знала наверняка, сообщили его семье или нет.
— Вот оно что, — протянула Валери. — Деньги. Ты думаешь, я уговорю поверенного изменить условия? Чтоб княжество отдали тебе прямо сейчас, без ограничений? Да черта с два. Послушай, ты, хитрая дрянь. Мне наплевать, во что вляпался Макс. Просто уже наплевать. Сдох — так ему и надо. Если он докатился до предательства… Впрочем, этого стоило ожидать. Князь Сонно, который бегает за какой-то потаскушкой, забыв о долге перед семьей, — это уже не князь. Я счастлива, что у него нет детей. И Татьяне я запрещу выходить замуж. Выйдет — я ее больше не знаю. Я хочу, чтобы этот чертов род наконец прекратил свое существование. Одни идиоты. Мне надо было сделать аборт, когда я залетела Максом. Хотела же. Я хочу, чтобы ты накрепко запомнила одно. Титулом хоть подавись, но если ты, сука, только посмеешь явиться на Сонно — я тебя застрелю. Мне терять уже больше нечего. Поняла? И забудь этот номер.
Она отключилась. Я посидела еще немного, потом кишки свело от лютой обиды. Я ничего, совершенно ничего плохого не сделала Валери. Если, конечно, забыть, что я бросила ее сына. Но это ведь не повод проклинать меня? Мы развелись восемь с лишним лет назад. До прошлого года Валери держалась со мной дружески. Притворялась ради Макса? А теперь его нет, и лицемерить ни к чему.
Н-да. А ведь я всего лишь хотела, чтобы Валери рекомендовала мне надежных людей из ветеранов. Таких, какие могли бы составить мой экипаж на пожарный случай. И у кого еще спрашивать, как не у Валери? Она ведь коммандер в отставке. И уже, было дело, помогала.
Посидев тихонько, я достала темно-синюю коробку и вынула княжеский перстень. Его носил Макс. И я буду носить. Как носила после развода его фамилию.
Просто на память.

* * *

— Делла, ты всегда можешь рассчитывать на меня, — негромко сказал Йен. — Я понимаю.
— Я… я сама не знала, что люблю его так сильно. Любила.
— Нет, Делла. Любишь. Я знал. И быстро понял, что заменить его не смогу. Хотя мы оба старались.
Мы сидели в маленьком кафе на тихой улице в трех кварталах от штаб-квартиры Агентства федеральной безопасности. Пили горячий шоколад. Рядом с моей чашкой стояли бокал с виски и пепельница. На моей руке мрачно блестели зеленые бриллианты в фамильном перстне Сонно.
— Я не верю.
— Дел, к сожалению, это правда. Он действительно погиб. На Саттанге есть наше посольство, есть резидентура. Рублев давал запрос на поиск. Местные власти пошли навстречу. О Максе ни слуху ни духу. Его нашли бы, будь он жив. Скорей всего, погибла и Ида Рафферти, а индейцы растворились в местном населении. У одного из них на Саттанге есть родня. Родню оповестили, но — безрезультатно. Оповещали местные власти. Если индеец из страха уговорил родню не выдавать его — значит, действительно была измена. И Макс погиб так, как рапортовали выжившие. Если же его убили… то его убили. Я уверен в одном: будь он жив, мы бы знали.
— Я не верю, что он предал.
Йен вздохнул.
— Прости, я не понял. Я тоже не верю. Поэтому и инициировал дополнительное расследование нашими силами. Когда на меня вышел Кид Тернер, я понял, что не одинок в своих подозрениях. Значит, ты решила лететь на Саттанг?
— Не могу же я бросить его там, — я всхлипнула. — Даже мертвого. Мертвого — тем более, он ведь не может уже сам о себе позаботиться.
— А Август?
— Он не летит, конечно. — Я помолчала. — Я больше не работаю у него. Долго объяснять. Долго и не хочется.
— Как знаешь. — Йен помолчал. — Дел, как только будут соблюдены все формальности… Мы уже работали. Сейчас я не имею права даже намекать. Заканчивай с формальностями, а я готов помогать хоть сейчас.
— Хорошо, Йен. Мне просто нужно очнуться. Очнуться и включиться. И клянусь, я найду не только его труп. Я найду вообще все.
Йен грустно кивнул.

* * *

— А чем тебе не нравится псевдоним «Ева Браун»? — искренне удивился Кид Тернер.
— Тем, что так звали жену Гитлера.
— Гитлер предал человечество. Макс считается предателем, ты жена предателя. Символично, по-моему. Люди с чувством юмора оценят.
— Он не предавал!
— Так и замечательно. Кому придет в голову, что такой нелепый псевдоним взяла себе жена честного человека?
— Если уж тебе хочется исторических параллелей, то, согласись, Жозефина Богарне звучит куда круче, — ехидно заметила я. — Тем более что она, как и я, разведенная жена.
— Ты б еще Медеей назвалась, — парировал Кид. — А что, тоже брошенная жена.
Я сдалась.
— Она хорошая, эта Ева, — заверил Кид. — Совершенно как настоящая. Путешественница, журналист-натуралист, ее посылают туристические агентства открывать новые маршруты. Ева может появиться где угодно в любой момент, и никто не удивится. Два раза в одном месте не бывает, ей это неинтересно. Очень хорошая Ева.
Я пожала плечами. На самом деле мне было безразлично. Ева так Ева. Хотя, конечно, это издевательство. Капитан тактической разведки Офелия ван ден Берг, княгиня Сонно, рабочий псевдоним — Ева Браун. Охренеть не встать. Одного не отнять: совершенно ничего общего с моим настоящим именем.
Я отвыкла носить форму. Спецразведчик надевает форму редко. Полевую — когда ожидает назначения, на базе. Надо же в чем-то ходить. А на праздники мы надеваем парадную — черную с серебром и сапогами по колено. И с двумя ножами. Диверсионный кинжал на поясе и прямой широкий нож за голенищем. Полевая форма — только с кинжалом, тактический нож каждый подбирает сам, какой ему удобнее. Курсантская форма без оружия. Такую я носила, будучи студенткой. И сейчас, когда я прошла по территории университета, на меня никто не оглянулся. Хоббит как хоббит. Только на кармане куртки — булавка с парой малюсеньких меховых тапочек. Тапочки дарят выпускникам, потому что мы — хоббиты. Древние хоббиты носили такую обувь и поэтому ходили бесшумно. Они были разведчиками и всегда доходили до цели.
Оно конечно, я понимала — оглядываться не оглядывались, но заметили меня все. Пока я говорю с Тернером, юные хоббиты проверяют по базе, уточняют детали. Через полчаса наверняка будут ждать на улице — я все-таки местная знаменитость. Слава почему-то нисколько не радовала меня. Только не сейчас.
Передо мной на столе лежали документы. Диплом об образовании, разрешение на хранение, ношение и применение всех видов стрелкового оружия, лицензия на пилотирование малотоннажного атмосферного, надводного, подводного и космического транспорта. На имя Евы Браун. В конвертике — чип. Меня учили самостоятельно менять чип. Ничего сложного, но если рука дрогнет, легко сжечь себе все нервы вплоть до спинного мозга.
— К тому же, Делла, это ведь не основной чип, — добавил Кид.
— То есть? Кид, я плохо поняла: что с моей легендой?
— А зачем легенда? — удивился Кид. — Она тебе не нужна. Ты же ассистент инквизитора…
Я закатила глаза. Очень выразительно.
— …уважаемый человек с безупречной репутацией. У тебя есть задание. Я списался с Маккинби, он прислал копию лицензии и договор на Ситона. Удивился, почему этим не озаботилась ты, — поддел меня Кид. — Я ответил… Тебе интересно, что я ответил?
— Соврал небось?
— Ну что ты, как я мог? Я вообще честнейший человек, если ты забыла… Я сказал, что ты очень расстроена и огорчена. Что раньше ты держалась из гордости. А стоило тебе оказаться в одиночестве, как беда предъявила свои права. И я, конечно, вошел в твое положение и дал трое суток на отдых.
Впервые в жизни я готова была ударить Кида.
— Ты… ты что, так и сказал ему?! — прошипела я.
— Конечно. А пусть ему будет стыдно, — простодушно ответил Кид. — Он же отлично понимал, что ты физически не сможешь отказаться от этой миссии. Ну и чего он выделывается-то?
— Кид, я бы хотела предупредить тебя: не стоит шантажировать Августа мною.
— А его никто и не шантажировал.
— На мою судьбу ему наплевать.
— Это его личные трудности. Главное, что он пообещал — и уже мне! — подготовить и переслать все материалы. Перешлет он тебе, через пару недель.
— Если кого-то тут интересует мое мнение, то от сотрудничества с федералами будет больше пользы.
— Ты про Йена Йоханссона?
— Он говорит, для нас много интересного.
— Не сомневаюсь. Договоренность о сотрудничестве есть, можешь не волноваться. Здесь, — Кид глазами показал на стопку карточек на столе, — ты найдешь все, что нужно. А насчет Евы Браун не парься. Без этого вообще можно было бы обойтись. Но вдруг тебе потребуется скрыться? Или, наоборот, появиться незамеченной? Приятно иметь такую возможность.
Я только покачала головой.
— Пожалуй, я прямо от тебя поеду к Йену.
— Держи меня в курсе.
Разведчик не говорит «Да, сэр».
Разведчики называют друг друга по имени.
Так принято.

* * *

— И ты была в этой форме, когда познакомилась с Максом? — спросил Йен.
— Нет. Я была в черных джинсах и омерзительной розовой майке.
— Гм. Просто ты в форме выглядишь так, что нельзя не влюбиться. Ужасно трогательно и беззащитно.
— Ну спасибо.
— Не за что, — Йен позволил себе улыбку.
Он распахнул передо мной дверь своего кабинета. Стандартное помещение два с половиной на четыре метра. Белые стены, яркий свет. Типовая мебель. Ноль индивидуальности. Йен пододвинул мне стул и включил кофеварку. Когда кофе сварился, налил в две чашки и поставил на стол. Я только пригубила — мне нельзя кофе.
— Тебя с ходу обрадовать или как?
Йен застыл. Потом прищурился. Я отметила, что раньше у него не было такого взгляда.
— С ходу.
— У меня нет никакого, мало-мальски осмысленного плана работы. Вообще.
— А ограничения? — отрывисто спросил Йен.
— Как обычно. На нашей территории — федеральное законодательство. Считай, что я по-прежнему ассистент инквизитора.
— Ну, это еще не самое плохое, — выдохнул Йен. — Я боялся, что тебе, наоборот, навяжут какой-нибудь план, отвечающий всем стандартам армейского идиотизма.
— Прости, но та манера работы, какую от меня ждут, — и есть верх идиотизма. Это я еще Маккинби не обрадовала, что его ассистент ему больше не подчиняется, но отвечать за мои промахи, насколько я понимаю, именно господину инквизитору первого класса, и никому больше.
— Естественно, — Йен пожал плечами. — Начальство все такое. Нипочем не станет отвечать за свои ошибки, если есть возможность свалить ответственность на другого. И лучше, если этот другой — не из их ведомства.
— Причем формально он работает по другому делу.
— Проблема, — вздохнул Йен. — Тогда я не имею права показать тебе материалы по Максу.
— Имеешь, потому что моя работа ассистентом — только легенда. — Я положила на стол карточку. — Проверяй.
Йен сунул ее в сканер, развернул виртуальный монитор и быстро прочел. Приказ директора Агентства федеральной безопасности об оказании помощи Офелии ван ден Берг по всем вопросам, связанным с поисками погибшего Максима Люкассена.
— Отлично, — кивнул он и вернул мне карточку. — То, что надо.
— Есть и хорошие новости. Кид Тернер обещал, что работать будем все вместе.
— О! То есть я могу не бояться, что в один прекрасный день ко мне явится какой-нибудь лощеный Алистер Торн и заберет улики?
— Можешь. Кид на твои находки не посягнет. Если, конечно, ты не отыщешь что-нибудь по факту реальной измены. Это придется отдать.
— То есть поиски Макса — лишь повод, я верно понял? А что про действия, приравненные к измене?
Я отрицательно покачала головой.
— Ого, — у Йена заблестели глаза. — Похоже, кто-то кому-то сильно насолил, если даже корпоративная солидарность отложена до лучших времен… Отдать офицера гражданскому суду — какая утонченная месть.
— Я об этом не подумала.
— А о чем подумала?
— О том, что контрразведка банально перегружена. Помянутый тобой Алистер Торн конкретно утонул в деле Куруги и «Энимоушен», и вместе с ним — четверть всех наличных следователей. Сам понимаешь, туда оттянули все таланты.
— Как по мне, это даже лучше.
— И вот тебе персональный привет от Кида Тернера, — я положила вторую карточку. — Все материалы, которые на данный момент есть у него.
— Официально или так?
— Официально.
Йен просмотрел.
— Я все это уже видел. Показали для ознакомления, без права использования. Хорошо, что теперь можно использовать. Ты сама это читала?
— Нет еще.
— Потом прочтешь. Курить можно. Значит, смотри, что у нас есть. Есть чип коммандера Люкассена, есть бортжурнал, есть рапорты Рублева и Мимору. Есть бывший заложник Люкассена. И у нас есть триста три пассажира. Есть допросы всех свидетелей, которые видели Макса на Тору и базе «Абигайль». Допросы очень качественные, оснований не доверять им нет. По факту что-то знают заложник и три пассажира. Остальные не присутствовали, когда Люкассен совершил измену, и о мятеже узнали, когда началась перестрелка на борту. Пассажиры твердят, что вообще ничего не поняли, там две трети и не видело, и не слышало ничего. И есть рапорт механиков о состоянии корабля. У него выведены из строя системы бескосмодромной посадки и старта. Намеренно и необратимо. Чип в данный момент у нас, бортжурнал у контрразведки, заложник у военных, свидетели черт знает где. Ты все это прочитаешь сама. Я не хочу сбивать тебя с толку, мне важно знать твое мнение.
— У меня есть мнение, — сказала я. — Сразу. Чип проверяли?
— Да. Нам его, собственно, на дополнительную экспертизу передали. Никаких сомнений.
— Ты помнишь историю с чипами?
— Поэтому я и ждал, пока к расследованию подключитесь вы с Августом. Августа не будет, что ж, справимся сами.
— А без меня ты никак не мог попросить Хуана Антонио?
— Уже. — Йен помолчал. — Он не нашел, к чему придраться. Интуитивно — да, чует подделку. Но и только. Я связался с мастером Вэнем. Он в госпитале. Нашелся неравнодушный человек, оплатил лечение. Два дня назад Вэнь прилетел на Сибирь. Ему предстоит несколько серьезных операций.
— Он ведь слепнуть начал…
— Уже ослеп. Не беда, поправят. Но работать он не может.
Я побарабанила пальцами по столешнице.
— Ты ведь знаешь, кто такой Дмитрий Гаврилович Павлов?
Йен не сумел удержать смешок:
— Догадался. Я даже в госпитале у него был. Вчера. За час до того, как его забрали в операционную. Мне очень хотелось поглядеть, каков он в действительности, без маски.
— Разный. Даже без маски. На Сибири, на Земле — он один. А на Дивайне я увидела его настоящего. До сих пор ужасаюсь: это насколько же безрассудным надо быть, чтобы сунуть свои мозги в управляющий центр Чужих. Но Дима нас спас. Работать он, конечно, не сможет раньше, чем через неделю…
— Больше. Минимум две недели. Похоже, там идет речь уже о замене обеих ног.
— Тогда остается только Князев.
— Дел, ты меня недооцениваешь. И с ним я тоже говорил.
— И?
— Мне нечего предложить ему. Может быть, у разведки есть, чем его соблазнить?
— A-а, так он отказывается.
— Он не отказывается, он просто выше этого. Говорит, это все мирское, о душе надо думать. Целую проповедь мне закатил. Попробуй ты. У меня сложилось мнение, что он тебя уважает куда больше, чем всех остальных, кто работал по банде Бейкеров. Насколько Князев вообще, конечно, способен уважать тех, кто погружен в мирское. Похоже, у него защитная реакция такая, он теперь прячется в свою веру, чтобы его опять не соблазнили, как в прошлый раз.
— Хорошо. Эту проблему я решу. Бортжурнал?
— Подделан.
— Вот так.
— Да, и никто особо этого не скрывает. В материалах все есть.
Я снова постучала пальцами по столу.
— Где заложник?
— В военной тюрьме. Мимору посадил его до окончания следствия. Как важного свидетеля и вероятного соучастника.
— Можешь перевести его в федеральную?
— Уже дал запрос. Ответа пока нет.
— Что за секретный груз должен был доставить Макс?
Йен с деланым удивлением поднял бровь:
— Ты и это знаешь?
— Дик Монро сказал.
— Ах, Дик… Спасибо. Теперь я знаю, кто у нас сливает информацию. Используем. Дел, про этот груз ничего не известно. Его не должно было быть.
— Но…
— Обычная контрабанда. Ее в третьем округе возят все. Есть грузы «честные», это фактически снабжение незарегистрированных колоний. Есть «нечестные», это уже полный криминал даже по понятиям Фронтира… А тут — действительно ничего не известно. Знали двое. Оба погибли в ходе перестрелки на корабле. И все, что удалось найти мне, — единственная обмолвка одного из пассажиров, которому проболтался парень, впоследствии убитый. Утверждают, что застрелил его Макс. В упор. Безоружного.
— Версий две. Либо Макс хотел присвоить груз — в чем я, зная, сколько у него денег и как быстро он вынимает из воздуха еще больше, сомневаюсь, — либо он не хотел брать этот груз.
— Дел, просмотри все, что есть на данный момент.
— На жену Мимору у тебя что-нибудь есть?
— Работаю.
Я встала.
— Пойду изучать.
— Заходи, как будет, чем поделиться.
— И ты звони.

* * *

— Ну здравствуй, Василий Князев.
— И тебе не хворать, Делла Берг.
Нас разделял стол в зале для свиданий тюрьмы «Онтакама». Я смотрела на спокойного мулата, он смотрел на меня.
Талантливый, на грани полной гениальности, математик, умелый механик и удивительный раздолбай, Князев отдельно прославился тем, что его выгнал мастер Вэнь, а потом сказал остальным ученикам: будете валять дурака — закончите так же, как Васька. Мастер не ошибся: закончил Князев тюрьмой, и очень быстро. Исключительно по раздолбайству, вернее, слабоволию и склонности подпадать под дурное влияние. Может, это все к лучшему: подумать страшно, чего бы Князев натворил, умей он сам подчинять своей воле других. С его-то мозгами.
— Как тебе тут живется?
— Хреново. Не знаешь, моя бывшая жена вышла замуж?
— Нет. Родила мальчишку, назвала Беном, крестила в католичество.
— Вот зараза.
— Это жизнь, Василий.
— Все хотел спросить: а ты кто по вере?
— Агностик. Но крещеная — в лютеранской церкви.
— Православные с лютеранами ладят. В православии сейчас разрешено даже венчаться с протестантками без перекрещивания.
— Да у меня половина семьи такая, половина — такая… Любимый из моих кузенов — православный поп. Сейчас на Земле. Хочешь, попрошу его навестить тебя?
— Было бы хорошо. Здесь есть священник, но другой веры. Мне бы, конечно, православному батюшке покаяться… А твой как?
— Смотря о ком ты.
— Да с твоим боссом все понятно. Он никогда не женится. Даже на тебе. Хотя ты ему нравишься. Но у него та-акой соперник…
— Он погиб. Я вдова, Василий.
— Сочувствую.
— Спасибо.
Он помолчал.
— Тебе правда важно мое сочувствие?
— Правда.
— Почему?
— Потому что я засадила тебя в эту тюрягу, а ты мне сочувствуешь.
— Думаешь, я еще не совсем пропащий?
— Ты идиот, Василий Князев, но ты не подлец.
— Теперь тебе спасибо. Зачем ты пришла, Делла Берг?
— Чип.
— О-о, нет, не буду. Я дал обет, что больше никогда не прикоснусь к чипам.
Это обнадеживает, подумала я. Если он Йоханссону о духовном задвигал, а со мной — вот так по-простому, значит, есть шанс. Чипы Князева пугают, еще бы, они должны его пугать, он в тюрьму из-за подделки чипов угодил. Но это не повод совсем отрешиться от всего земного и потерять надежду. Йен просто не был похож на человека, с которым может связывать какие-то надежды раскаявшийся грешник. Йен слишком похож на следователя, на что с ним надеяться, кроме нового срока…
Я подалась вперед:
— Василий, когда на суде тебя обвинили в убийстве Соломона Герхарда, мы доказали, что ты ничего не знал. Помнишь?
— Ну.
— Макса обвинили в измене Родине. И мне важно знать, как он умер. Федералы твердят, что чип не подделан. Я хочу знать твое мнение.
— Нет, Делла Берг. Прости.
Так. Деньги ему сулить бессмысленно, он их теперь боится не меньше, чем чипов. Да и тратиться заключенному особо не на что.
— Что я могу для тебя сделать?
— А что ты можешь? — буркнул он уныло.
Я выдержала паузу.
— Ты хотел сказать, что может разведка?
— А ты оттуда?
— Капитан тактической разведки Офелия ван ден Берг.
— Иди ты. Хорошее имя, кстати. Мученицу одну так звали.
Мулат помолчал. Его пальцы выстукивали задумчивую дробь по краю переговорного стола.
— А знаешь, Делла Берг, есть у меня мечта. Хочу иконы научиться писать. Наши, православные. Но для этого надо жить в монастыре.
— Хочешь постричься в монахи?
— Хочу веры живой. Устал я от света. Одни соблазны. Хочу в монастыре встать лицом к лицу со своими грехами.
Ну-у, началось, вот и обещанная защитная реакция. Нет, я не имею ничего против, если ты это серьезно, но сначала, Вася, ты нужен мне.
А там поглядим, нужен ли тебе монастырь.
— Я скажу на днях, что могу для тебя сделать.
— Я буду ждать.

* * *

— Как договаривались, Василий Князев.
— Спасибо за то, что попросила батюшку. Приходил. И так мне на душе легко сделалось, аж слезы потекли.
— Насчет мечты не передумал?
— Какое там, еще больше стремлюсь. А ты?..
— Венера, Свято-Успенский монастырь в Калязине-Новом.
Мулат широко раскрыл глаза, потом нервно хихикнул.
— И что, меня туда прямо так возьмут?
— Там много таких, как ты. Грешников, которые идут спасать душу.
— А иконопись?
— Крупнейшая мастерская в Солнечной системе.
Князев помотал головой.
— Не верится, чтоб все было так просто.
— Просто, Василий, теперь не будет никогда. Ты же в монастырь собрался, это что, по-твоему, шуточки?
Князев быстро закивал.
— Я знаю, знаю… Но для меня это… Это служение, понимаешь? Это радость.
— Дорога к радости тоже не будет простой.
Он опустил глаза, набрал побольше воздуха и выдохнул:
— Слушаю.
— Ты подпишешь договор о сотрудничестве. Разведка и контрразведка. И выполнишь его. Попутно с тобой будут работать психологи. Потом тебя переведут на поселение в Дмитров-Новый, в ста километрах от монастыря. В поселении есть православные храмы. Через полгода безупречного поведения тебе разрешат поездки в монастырь. Если выдержишь два года, тебя проведут по амнистии, и ты сможешь стать послушником. А там — как обычно по монастырскому уставу.
— Я смотрю, ты уверена, что чип подделан. Иначе не обещала бы так смело.
— Я уверена, что Макс не мог стать изменником.
— Ладно, Делла Берг, договорились.
Уверена, по моему лицу ничего прочесть было нельзя, но Князев, видимо, готовился внутренне, что я удивлюсь — как легко он согласился, — а может, просто хотел выговориться.
— Мне батюшка все объяснил насчет обета моего. Сказал — если ради спасения другого человека, то можно. А для выгоды нельзя. Твой, конечно, погиб, но память обелить надо, тоже, если разобраться, спасение. Ибо всякое разоблачение лжи есть дело праведное.
Честное слово, я на батюшку не давила. Я просто в общих чертах описала ему проблему, и мы сошлись на том, что, в первую очередь, для самого Князева так будет лучше.
— Тогда жди. Завтра тебя переведут в изолятор Агентства федеральной безопасности. И будем работать.
— Будем. Раз ты со мной честно, то и за меня не тревожься: я не подведу.

* * *

— Ох ничего себе у вас тут оборудование! — Князев восхищенно оглядел лабораторию.
— Снимите с него наручники, — приказал Йен Йоханссон.
Князева освободили. Конвоиры удалились за дверь. В помещении остались Йен, я и Кид Тернер. Князев уселся за терминал, скомандовал:
— Заряжай.
Йен ввел чип в прорезь сканера.
— Ну? — спросил Князев, только глянув на первые строки кода. — Йен, ты меня совсем за идиота держишь?
— Проверка оборудования, — ответил тот и заменил чип на настоящий.
По монитору потекли столбцы цифр и символов. Василий отрешился от мира, глаза вспыхнули. Мы молчали и ждали. Князев вызывал и убирал дополнительные виртуальные мониторы, колдовал над клавиатурой. Я принесла Йену и Киду кофе, а себе и Князеву — чай с сахаром. Он кивнул не глядя, нащупал кружку, глотнул.
Через полчаса он остановил воспроизведение, выведя на большой монитор кусок кода. Чуткие пальцы потерли виски. Еще через десять минут Князев издал довольный возглас и выделил ядовито-красной подсветкой несколько строк.
— Подделка, — изрек он устало.
— То есть носитель чипа умер не так, как зафиксировано?
— Этого я не знаю. Просто информация, которая должна поступать в хронологическом порядке, писалась одновременно и в порядке нарастания размера файла, а при естественной записи так не бывает. Хотя сделано качественно. Я в свое время делал хуже. Вам как, полная экспертиза нужна?
— Сейчас я позову нашего программиста, — сказал Йен. — Составите рапорт под двумя подписями.
— Иди ты, — восхитился Князев. — Значит, меня как эксперта укажете?
— Ну раз ты эксперт, то укажем, конечно, — согласился Йен.
— Ничего, что я в программировании — самоучка?
— Главное, что подделку нашел, — резонно заметил Йен.
А Кид Тернер подсел к терминалу и уставился на код.

* * *

Сутки спустя мы сидели в университетской лаборатории связи на факультете разведки. Я, Йен, Кид Тернер. У всех были красные от недосыпа глаза. Но позволить себе отдых мы не могли: промедление сейчас было опасно.
Князев и федеральный программист завершили экспертизу. Результаты превзошли все ожидания. Индивидуальный чип, хранивший информацию о Максиме Люкассене, оказался стопроцентной фальшивкой. То есть данные не просто отредактировали — их сочинили.
— Что у нас есть, — говорил Кид Тернер. — У нас есть человек, который якобы видел труп Люкассена. Свои слова он подтверждает тем, что снял чип. Чип фальшивый. Значит, нет ни одного доказательства, что труп Люкассена видел хоть кто-то. Кроме того, у нас есть бортжурнал, который тоже подвергся более значительной редактуре, чем мы ожидали. Редактура затронула практически весь период от Тору-2 до «Кромвеля».
— Прямо даже жалко отпускать Князева в монастырь, — негромко сказал Йен. — Такой специалист.
— Чего сразу — жалко? — удивился Кид. — Это обычный православный монастырь, без каких-то особых запретов на сношения с внешним миром. Тебе даже проще будет, потому что все вопросы решаются через игумена. Игумен там договороспособный, иначе мне не удалось бы условиться насчет Князева так быстро.
— Интересные у тебя связи, — обронил Йен.
— У тебя они, представь себе, тоже есть. Вообще у всех есть. Этими вопросами занимается небезызвестный многим Скотт Маккинби-младший. Да, католик. Но как оказалось, хороший дипломат. Он и помог.
— Давайте не отвлекаться, — попросила я. — Итак, мы ничего не можем утверждать. У нас есть только два неоспоримых факта. Люкассен прибыл на Тору-2, где взял людей, и останавливался на базе «Абигайль», где его видел комендант. Мы не можем утверждать, что люди, прибывшие на базу «Кромвель», — те же самые, какие улетали с Тору-2. Мы не можем утверждать, что Люкассен был на Саттанге. Мы не можем утверждать, что на борту был мятеж вследствие измены коммандера.
— Мы даже не можем утверждать, что он мертв, — обронил Йен. — Трупа-то нет.
— Ну да, формально он пропал без вести. Кроме того, без вести пропали навигатор Ида Рафферти, индейцы Кер и Санта.
— Я запросил «черный ящик» с корабля, — вставил Кид Тернер.
— Почему это не было сделано раньше? — спросил Йен.
— Не было оснований. Заключение о подделке бортжурнала я получил только вчера. Себя вини в задержке.
— И еще у нас есть свидетели. Заложник, — напомнила я. — И пассажиры.
— Уже нет, — ответил Йен. — Заложник убит при попытке к бегству. Мимору сообщил, что приказал переправить задержанного в мое распоряжение, а тот решил, что это хороший момент для побега. Был убит. Фактически, случайно: конвоир стрелял на предупреждение, пуля срикошетировала и пробила левую почку. Мужика можно было спасти, если бы отыскался врач. Врача под рукой не было, а пока раненого довезли до госпиталя, он скончался.
— А пассажиры? — я прищурилась. — Только не говори, что тоже убиты. Или?..
— Нет, почему же. Порядка двухсот человек — на месте и доступны. Ничего не знают, ничего не видели. Они, кстати, не контрактники. Рядом с базой есть закрытая религиозная община, все они оттуда. Откуда взялась еще сотня — они не знают, впервые увидели этих людей на корабле. Так вот, двести голов у нас полным ходом направляются к другой общине своей секты, а те сто с лишним — растворились в воздухе.
Я покосилась на Кида Тернера:
— Кажется, Скотту-младшему подвалила работенка. Если мне не изменяет память, он ведь по должности обязан проверять деятельность религиозных организаций.
— Уже, — кивнул Кид. — Проблема в том, что эта секта — не зарегистрирована как секта и вообще как организация. Ничего, Скотти справится. Искать он умеет ничуть не хуже старшего братца. Я с ним уже работал.
Йен обхватил себя пальцами за подбородок, и этот жест почему-то резанул мне по глазам: точно так же делал Август.
— Трудная ситуация, — заметил Йен. — Я не про свидетеля. Нам опять нужен Князев. База «Абигайль». Люкассен что-то искал в архивах. Да, он работал со своего чипа, но какие-то следы должны были сохраниться. Теоретически, с этим может справиться другой специалист. Но на практике именно Князева проще отрезать от внешнего мира, чтобы не болтал. Кид, как сделать, чтобы Князев попал на «Абигайль»?
— Сделаю, — хмуро ответил тот. — Если он не заартачится.
— Князева беру на себя, — пообещала я.
— Тебе нужна команда, — обронил Кид.
Я подумала — и покачала головой.
— Кид, она не нужна.
Кид Тернер очень внимательно поглядел на меня. Похоже, мы думали одинаково. Если на Саттанге все так плохо, то у меня одной куда больше шансов выполнить миссию и выжить. Большая группа привлечет внимание. А индейцы, между прочим, умеют очень быстро и незаметно для нашей техники обмениваться новостями. А если на Саттанге все хорошо, то я и одна управлюсь.
— Груз, груз… — пробормотал Йен. — Пофантазируем? Да. Давайте пофантазируем. Макса мы все знали, кто-то лучше, кто-то хуже. Логику Макса мы можем смоделировать хотя бы приблизительно. Можем ведь?
— Пф, — сказал Кид, — я знал его как облупленного. Мимору, как все генералы Фронтира, возит контрабанду на военных кораблях. Это удобно. Макса сам подход удивить не мог, поскольку его мать тоже в свое время возила генеральскую контрабанду. Люкассен считался авантюристом, значит, служа под началом Рублева, он участвовал в операциях такого рода. Там просто нет другого повода по-настоящему круто полетать и показать себя лихим пилотом. Люкассен не находил эти операции бесчестными. Судя по обмолвке насчет груза, Макса привлекли для перевозки именно контрабанды, но уже для Мимору. У Мимору есть свои возчики, однако он запросил людей у Рублева. Значит, груз сложный, и у Мимору не было специалистов, способных его взять. А Люкассен к тому времени зарекомендовал себя человеком, пригодным для решения нестандартных задач. Раз в группе условных пассажиров были люди, знавшие про груз, значит, вся эта группа предназначалась для огневой поддержки. Да, там была сотня откровенных головорезов и две сотни сектантов. Мы об этой секте не знаем ничего, зато знает все Мимору. Не исключено, что он смело использовал их втемную, поскольку они управляемы и привыкли исполнять приказы без размышлений. Но тогда речь уже не о контрабанде, а о грабеже. Группа в триста и более человек — груз очень ценный, трудно добываемый. Я предполагаю, что Люкассену не сообщили подробностей. Он знал о том, что будет груз, но питал какие-то иллюзии на предмет пассажиров. Потом он их увидел, и кто-то вынужденно сдал ему полный план операции. Макс отказался, сочтя его бесчестным.
— Вот даже интересно, что такого можно взять на Саттанге, если для этого нужен федеральный крейсер и триста стволов?
Вопрос Йена повис в воздухе.
— Чтобы это было еще и бесчестным с точки зрения князя Сонно? — добавил Йен. — У которого предки еще сто лет назад с гордостью именовали себя пиратами?
— Работорговля отпадает, — сказала я. — Объем большой. Ну сколько индейцев влезет в трюм крейсера? Максимум тысяча, и то битком. Это хорошо для постоянных поставок на рынок, но разово — овчинка выделки не стоит. Что еще? Наркота? Да кому она нужна, брать ее с таким риском… Нет там никакой особенной контрабанды. Саттанг, в общем-то, пустой в этом плане. Ну, золото-платина. Этого добра полно и поближе, вон, в Ядре можно взять голыми руками. Причем для операции потребуется не триста стволов, а пара первоклассных навигаторов, чтоб потом уйти оттуда. Саттанг интересен только как форт, он же практически в тылу у диссиды. Если б не это, его бы не разрабатывали вообще.
Кид Тернер тяжело вздохнул.
— Я зайду к стратегам, — сказал он.
— Со мной, — уточнил Йен. — Мне интересна эта культура.
— В таком случае, господа, — я обвела всех взглядом, — работаем. Я еду в «Онтакаму» и уговариваю Князева. Потом навещу Рублева. Встретимся на «Абигайль».
— Вопросы есть? — спросил Йен. — На сегодня все. Приступаем, господа.

* * *

— Офелия ван ден Берг, — генерал Рублев медленно произнес мое имя и испытующе посмотрел. — Она же Делла Берг. Известная личность. Чем могу быть полезен?
У меня не было ни одного повода требовать хоть какую-то информацию от генерала Рублева. Он явно не имел отношения к смерти Фирса Ситона, а что касается Макса, то у меня не было полномочий допрашивать его начальство. Поэтому я решила просто попросить.
Генерал принял меня в общей приемной, и принял с прохладцей.
— Вам известно, кто такой Максим Люкассен?
Генерал приподнял брови.
— Я так и думал. Само собой. Он просил не распространяться об этом. Вот чего не знаю — с какого бодуна он вдруг отказался от всего, что имел. Дело интимное, и я не лез с расспросами. Полагаю, вы понимаете меня.
— Более чем хорошо понимаю. Верьте или нет, но я тоже не знаю — и тоже не лезла с расспросами.
— И что, даже повода не было? Вы, разведчик — да-да, про вас я наслышан, — и ассистент инквизитора, ничего не заподозрили?
— Ничего, кроме обычной его взбалмошности. Мы поссорились, он пообещал навсегда исчезнуть из моей жизни. Исчез. Потом ко мне внезапно явился его поверенный и сообщил, что отныне я управляю княжеством. А спустя еще несколько месяцев я узнала, что Макс погиб при попытке изменить Родине. Чушь какая-то.
— И вы ведете расследование? Верней, ваш босс? А вы ко мне приехали…
— Нет-нет, что вы. Я здесь для того, чтобы выяснить — есть ли вообще основания для расследования. У меня нет договора, нет ничего. Я нуждаюсь в любой зацепке, которая позволит вести это дело официальным порядком.
— То есть вы…
— Интуитивно я знаю, что основания есть, — я весьма невежливо, но очень искренне перебила генерала. — Они есть у всех, кто хоть немного знал Макса. Не тот человек, который способен изменить Родине. Но нет ни одного факта, позволяющего начать расследование.
— Ах вот оно что… Делла… вы позволите называть вас так? Я помогу вам, чем смогу. Но нам лучше перебраться в другое помещение. Погодите, я закажу вам пропуск на территорию базы.
— Не нужно, — огорошила его я. — У меня приказ министра обороны.
Генерал застыл. Я мягким движением положила перед ним карточку.
— Вот так вот, — сказал он. — Значит, в министерстве тоже у кого-то включилась интуиция…
— Мне очень жаль, но скорей это банальная предусмотрительность. Все-таки Макс — звездный принц, пусть и в прошлом. Семья может возмутиться, что его останки не найдены.
Генерал покивал. Вызвал адъютанта, поставил задачу. Через три минуты генералу подали машину, а еще через десять минут мы оказались на территории базы. Рублев провел меня в свой кабинет, попросил устраиваться с комфортом, сам снял фуражку и китель. Секретарша подала кофе для шефа и чай для меня.
— Люкассен, — сказал Рублев. — Люкассен прибыл на базу в феврале. Представился мне. Мы, кстати, до этого не водили личного знакомства, хотя были наслышаны друг о друге. Он выглядел неплохо, но… Знаете, как человек, которого приговорили врачи. Болезнь еще не проявилась, но она есть, и рано или поздно она победит. Ссора с бывшей женой? Возможно-возможно. Обычно мужчины на развод реагируют менее остро, но Люкассен не производил впечатления толстокожего. Женского общества он избегал, но с некоторыми работал. Навигатор Ида Рафферти плохо ладила с людьми, но с Люкассеном они сразу спелись. Я обратил внимание на его манеру обращаться с инородцами. В его команде было два индейца, и оба на него молились. Кер и Санта. В сущности, мне почти нечего сказать конкретно о Люкассене. О том, каким он стал после смены имени, если вы понимаете, о чем я. Скрытный человек. Дело свое знал великолепно. Совсем не так, как должен бы знать, если он три года после университета служил, потом жил на гражданке, потом еще годик служил и почти в сорок вдруг решил вернуться. Создавалось ощущение, словно у него и не было этого многолетнего перерыва в летной практике. Он хорошо знал материальную часть, убедил меня кое-что заменить на более современные образцы, причем не новейшие, нет. На проверенные, если вы понимаете, о чем я. Разумеется, он отлично ориентировался в реалиях биржи. Я немного играю… словом, он пару раз подсказал мне. Сам не участвовал. Не пил. Изредка я видел его с сигаретой. Мой адъютант заходил к нему на квартиру. Ничего индивидуального, кроме единственной фотографии. Пластиковая карта, не голография. Дорогая штучка. Когда адъютант зашел, Люкассен сразу положил ее изображением вниз. Уходя в рейд, он брал фотографию с собой. Держал очень мало вещей. Только самое необходимое.
— Когда вы стали доверять ему?
Генерал отвел глаза. Я усмехнулась:
— Бросьте. Я ж не федерал, я тактическая разведка. Все возят контрабанду. И вы тоже. Меня не касаются ваши трения с законом.
— Да я ничего такого и не возил, — сказал генерал. — Стрёмного, как говорим мы, русские… Когда? Да почти сразу. Я, конечно, понимал, что он легко зарывается. Это меня малость тревожило. Потребовалось некоторое время, чтобы нам с ним притереться друг к другу. Я убедился, что он адекватен и в рамках общих дел вполне управляем. У нас случился разговор, и Люкассен очень жестко поставил условие: он не возит рабов, наркотики и то, на чем кровь невинных. Признаться, он почти оскорбил меня таким заявлением. За кого ты меня принимаешь, коммандер, подумал я. Как бы вам объяснить… У меня твердые понятия о чести. Я еще спросил — а оружие для повстанцев? Он засмеялся: да откуда здесь повстанцы? Это я спросил только потому, что меня задел его тон. Я никогда не торговал оружием. Оружие можно украсть только у себя. Это крысятничество. Моя в некотором роде специализация — дефицитное оборудование. Вот его и возил Люкассен. Он мастер. Он сажал перехватчик просто в поле, в чистое поле. И потом ухитрялся взлететь оттуда. Командиры кораблей, тем более в ранге коммандера, редко бывают искусными навигаторами, у них уже совсем другие задачи, их дело — крепко держать корабль в руках и управлять своими людьми… Люкассен умел все. У него был навигатор, Ида Рафферти. Она в подметки ему не годилась. Ну а как вы хотите, Люкассен оканчивал Военный университет, а она — колледж в Схуне. Притом что среди моих навигаторов Ида — одна из лучших. Но Люкассен летал как бог. Ида в него буквально вцепилась, смотрела ему в рот и убить за него была готова, потому что где еще она возьмет такого учителя! Но все равно вела корабль только на маршруте. А как сложный маневр, так Люкассен выполнял его сам. Мои партнеры его обожали. Люкассен? Значит, товар придет точно в срок, минута в минуту, и неповрежденным. Был случай. Надо было доставить цех… ну вы понимаете, у человека нет лиценции, а все условия есть, и жить как-то надо… словом, был временной промежуток в пять часов. Допустим, в тринадцать через систему проходит федеральный патруль, в восемнадцать — контрразведка. Люкассен сказал — успею. А ведь ему с учетом всего на посадку-разгрузку-старт надо было уложиться в два часа. И он успел. Мой партнер до сих пор в эйфорическом шоке. Корабль упал в атмосферу, выгрузил товар, не глуша двигатели, контейнеры забрали роботы, для человека было еще слишком горячо, и взлетел вертикально в ту секунду, когда получатель пересек линию безопасности. Ровно два часа.
— И вы, конечно, рассказали об этом всем коллегам.
— Да. Мимору… у него была похожая ситуация. Чуть побольше времени. То же самое. Надо проскочить между патрулями. Я спросил Люкассена — сами понимаете, в таких случаях приказы не работают. Он согласился. И вот чем это кончилось.
— Вы не знаете, что за груз вез Мимору?
— Он не вез. Он брал. Золото. Десять кубометров радиотехнического золота. Отвезти заказчику он мог и сам. Проблема была в том, чтобы забрать.
— Да. Хороший куш. Где, вы не знаете?
— Приблизительно. Разумеется, поскольку экипаж мой, я должен знать, мне же нужно давать какие-то объяснения в случае чего. Где-то неподалеку от Спорсы.
— A-а, то есть это шестой радиус.
— Ну… Делла, я понимаю, что есть инструкции, запрещающие одиночные рейды на ту территорию. Но — вы же понимаете. Пограничный облет — раз в трое суток. Задача: проскочить между облетами. Туда-обратно плюс погрузка. Операция рассчитана поминутно. Я полагаю, что Мимору брал золото не на Спорсе, а на Крайне. Просто там больше ничего нет подходящего в вероятном радиусе полета. Но это, конечно, предположение. Я не знал плана операции. Возможно, там была перегрузка в космосе. Допустим, у Мимору корабль с золотом напоролся на патруль, спрятался, но дальше идти не может, он уже засветился, и надо было снять с него товар и людей.
— Как вы относитесь к версии, что Люкассен изменил?
— Да это бред какой-то. Нет, всякое бывает, я и не такое видел. Да и вы, наверное, тоже. В разведке иллюзии теряются быстро, я немного знаю, у моей жены племянник на первом курсе, хоббит. Уже была практика. И он уже распрощался с детством. Измена? Расчетливая, сознательная? Не-ет. С кем там изменять, там одни эти… крайцы. Мракобесие, религия, мессианские мечты, и ноль реальных шансов. Что там делать такому человеку, как Люкассен? — генерал даже посмеялся. — Из правдоподобных версий у меня только две. Во-первых, Люкассен мог сойти с ума. Он не производил впечатления человека, совершенно здорового психически. Да нормальному человеку в жизни не придет в голову выделывать такие трюки! Неспроста в него Ида втюрилась, у которой были проблемы общения, а с Люкассеном — как рукой сняло… Мог, мог слететь с катушек. Во-вторых, могла сложиться ситуация, несовместимая с его совестью. Я уже говорил, он отказался выполнять некоторые задания. У меня и так их не было, я разделяю эти его убеждения. Но Мимору… строго говоря, он не тот человек, с которым я стал бы дружить. Предположим, Мимору в последний момент приказал Люкассену избавиться от людей, сопровождавших груз. Может быть, чтобы замести следы, если золото краденое. Может быть, чтобы не расплачиваться за товар. Куш, как вы верно заметили, хороший. Я бы от соблазна взять даром удержался. Мимору — вот сомневаюсь. Нехорошо так говорить о коллегах, но он же погубил лучшего моего командира корабля. И даже не извинился. Еще и мне претензии высказал — ты кого мне дал?!
— Если бы вы знали столько, сколько известно мне, Мимору для вас стал бы в лучшем случае нерукопожатным.
— Вот как? — генерал посмотрел на меня в упор. — Мимору солгал, — сказал он утвердительно. — Так?
— Мне придется провести минимальную проверку.
— Ого… — он откинулся в кресле. — Да, я понимаю. Конечно. Пожалуйста, — он протянул левую руку чипом вверх и назвал код. — Подключайтесь.
Я подключилась, вывела на виртуальный наладонник кривую сердечной деятельности Рублева — вполне себе детектор лжи. А потом просто рассказала про Саттанг.
— Что? — недоверчиво переспросил генерал. — Саттанг? Быть того не может. Вы ничего не перепутали? Там же нечего взять! Послушайте, я все-таки на этих вещах собаку съел. Ну нечего брать на Саттанге! Там даже перевалку делать невыгодно! Ну ладно, что-то привезли от диссиды. Допустим. Но вы мне объясните, за каким чертом там командир уровня Люкассена?! Пиратов там нет, диссиды тоже, от нашей резидентуры там уйти ну просто как два пальца обоссать! Да бред же это…
— Зато есть с кем изменять, не так ли?
Генерал раздраженно отмахнулся:
— С Саттанга заколебешься выбираться. Туда бегут, чтобы просто скрыться. Если тут под расстрел, допустим, идешь — там можно сидеть хоть всю жизнь. Но если переходить к диссиде — ни в коем случае не Саттанг! Только через Тварь и Темный Лес! Маршрут через Саттанг потому и не охраняют толком, что это — тупик! Между Саттангом и диссидой — гравитационная аномалия! Ну вы поймите, это же азы большой навигации… Да, дилетантам кажется, что космос пустой, ходи где хочешь. А вот ни хрена! Где-то ты пройдешь, а где-то затратишь горючки в десять раз больше и будешь идти год четыре сраных парсека! А где-то вообще не войдешь или не выйдешь! За Саттангом пути нет! И сам Саттанг это ноль без палочки! Это место для тех, у кого ни мозгов, ни денег, потому что умный человек хоть на Хилире будет прятаться, лишь бы не на Саттанге! А богатый купит себе другую жизнь и будет жить на Земле! Да не может такого быть…
Я выждала, пока он отшумится, и добила, выложив полную версию.
Генерал Рублев больше не кричал. Он побледнел, широко раскрыл глаза. Потом крепко потер лоб ладонью. Посидел еще немного. Очень тихо и устало спросил, показав подбородком на чип:
— Еще проверять будете?
— Да нет, мне уже все ясно.
— Мне вот тоже. Знаете, я не очень принципиальный, а вы не федеральный агент. Вы уж сделайте вид, что ничего не слышали. Я убью этого мерзавца. У меня много индейцев служит, у которых корни с Саттанга. Они поймут. А им бежать потом на Саттанг — самое оно. Домой вернутся. Богатыми.
— Не стоит, — возразила я.
— Почему?
— Потому что смерть — это слишком благородно для Мимору. А если за дело возьмутся индейцы, то он еще и мучеником будет. Лучше посадить.
— Ага, он в тюрьме со своими замашками королем будет.
— Не будет. Вам знакомо такое имя — Ричард Монро?
— Еще бы. Треть контрабанды через его руки идет.
— Ричард Монро полагает, что вы, например, честный служака. А генерала Мимору он презирает.
— От так вот, — Рублев опешил. — Тогда вы правы. Лучше посадить. Если тут задеты интересы Монро — лучше, конечно, посадить.
Генерал внезапно замолчал. Потом встал, ушел в подсобку. Принес файл, вынул из него титульный лист. Стандартное досье коммандера Люкассена. Генерал повозился, устанавливая лист с фотографией вертикально. Снова ушел. Принес запотевшую бутылку водки, три стакана, черный хлеб. Распечатал бутылку, налил по полстакана. Один поставил к фотографии и накрыл горбушкой черного хлеба. Другой подал мне, третий взял себе. Сглотнул нервно:
— Помянем, Делла.
И залпом опрокинул водку в рот. Я незаметно бросила под язык таблетку и тоже выпила. Мне, конечно, лучше обойтись без алкоголя. Но если с таблетками, а потом быстро промыть желудок — то ничего страшного. Доктор Оршан вообще сказал, что если я разок, сугубо в интересах дела, напьюсь в стельку, не будет ничего, кроме, возможно, аллергии. Но если выпивать часто, спирт в сочетании с лекарствами быстренько прикончит мою печень.
— Лучше пить водку с женщиной, чем еще хоть раз оказаться в одной комнате с Мимору. Не обижайтесь. Водка это все-таки мужское пойло, женщине больше подойдет коньяк или текила… А водка — напиток для мужской неспешной беседы. Но я лучше поведу такую беседу с умной женщиной, чем буду общаться с Мимору. Вы умная женщина, капитан Офелия ван ден Берг. Вам нужна помощь? Я имею в виду, за пределами того, что разрешено формально. Эх… Люкассен был хороший парень. Возил хорошую контрабанду. Хорошо возил. Люди радовались. У нас трудные законы. Человек хочет заработать, а государство ему — нельзя. Тут нельзя, там нельзя, тут сначала заплати за лицензию, а откуда у человека деньги? Да еще проверки бесконечные… У меня под крылом восемнадцать планет. Все, конечно, незарегистрированные или зарегистрированные криво. Люди там живут. Люкассен возил им, возил от них. Все от этого получали копеечку. Ну вот пример. Есть колония. Там торчит какая-то безобидная религиозная община и живет еще куча народу без регистрации. Как они туда забрались — отдельная история, потому что космодрома на самой планете нет, есть только на луне. Нужны лекарства. Заказать официально — а они не могут! У них нет федеральной медицинской службы! Они сектанты, понимаешь ли, не тем концом крестятся… А люди болеют и мрут. Главное, врач-то у них есть. Хороший. Он до того, как в религию ударился, федеральный колледж окончил. А лечить ему нечем. И чего? Да ничего. Достали мне все, что надо. Забил восемь контейнеров. Люкассен повез. О да, заплатили нам за это хорошо. Давно видели натуральные рубины в палец величиной? Ящик таких рубинов. А зачем они этим раскольникам? Камни есть нельзя. Они нам ящик рубинов, мы им восемь контейнеров лекарств. Честно? Вот такую контрабанду Люкассен и возил. Туда хрен сядешь, а челноками не навозишься. Чтоб возить челноками, надо на орбите несколько суток висеть, патрули засекут. Только на корабле, чтоб быстро… Вот он садился. И взлетал. Что я теперь скажу людям? Скотина Мимору угробил человека, который делал вашу жизнь чуть лучше? Взял и пустил в расход! Как, я не знаю, пешку какую… А мне скажут — что ж ты, Рублев, ты же слюни пустил, услыхав, какая доля тебе за этот рейд причитается. Десять процентов, ага. Теперь ни денег, ни хорошего парня, ничего. Да ни хрена не бунтовал Люкассен. Мимору избавился от него как от свидетеля. Чтобы не платить.
Мы выпили еще. С фотографии в личном деле на меня устало смотрел Максимиллиан ван ден Берг. Коммандер Люкассен. Безвременно и глупо погибший князь Сонно. Макс все-таки нашел приключение, стоившее ему жизни.
— Что вы дальше собираетесь делать?
— Сначала пройду по его маршруту. Может быть, удастся узнать, что за груз. Это важно. Потом, конечно, Саттанг. Потому что тела нет, и надо его найти.
— Тяжелая работа. Я созвонюсь с вашим шефом, подумаем, что можно сделать в плане официального оформления. В конце концов, я пну кого-нибудь из родни Макса, пусть шевелятся. Хотя… Я так понимаю, вы это уже сделали?
— Да.
— Понятно… Ладно, подумаем. И вот что. Я поищу для вас проводника. Вы с инородцами как?
— С орками плохо.
— Индеец. Соглашайтесь, не думайте. Саттанг — дурацкая планета. Взять нечего, а проблемы на каждом шагу. А если коснетесь чего сакрального — труба. Без посредника ничего не добьетесь. Если вообще живы останетесь. Индейцы дико серьезно относятся к религии. И вот что. Коменданта базы «Абигайль» я знаю. Мы учились вместе. Ну как вместе — я на два курса старше. Я напишу ему, чтоб к вам отнесся с душой.
— На бумаге, — подсказала я. — А то мало ли. Я отдам бумажное письмо, он с вами свяжется, тогда и скажете.
— Мысль, — согласился генерал. — Вы отсюда когда? Сегодня, завтра?
— Завтра.
— Вас же надо на ночлег устроить?
Я подумала.
— А можно в квартире Люкассена?
— Да не вопрос. Я скажу адъютанту. И чтоб пожрать чего принес. Вы ведь еще посидите со мной? Как же мне тухло, Делла…
Я посидела. Мы выпили еще полторы бутылки. Генерал ушел спать в подсобку, чтобы подчиненные не видели его пьяным. А я была трезвая — таблетки помогли.
Адъютант генерала Рублева отвез меня к офицерскому общежитию, довел до квартиры, открыл дверь.
— Генерал сказал, что вы будете ночевать здесь.
— Вам кажется странным мое решение?
— У меня хорошая память. Я видел ваши фотографии в прессе. Люкассен и вы.
— Вы кому-нибудь об этом говорили?
— Нет. Даже ему.
— И не говорите пока никому. Это тайна. Личная. Увы, Макса больше нет, и сам он свои тайны охранять не может.
— Да, конечно. Вот карточка от дверного замка, — адъютант положил ее под зеркало в прихожей, — и моя визитка. Если что понадобится — в любое время суток. Осматривайтесь. Я заеду за вами завтра в восемь утра.
Я осталась одна. Огляделась. В квартире было тихо и сухо. Есть два вида пустых квартир — сухие и сырые. Оба вида одинаково тоскливые, но пахнет лучше в первых. Мои шаги звучали оскорбительно громко, я разулась и стала ходить босиком. Аккуратист Макс не подвел: даже через четыре месяца его отсутствия пол был чистым. Небольшая кухонька. Макс прекрасно готовил, но для себя одного палец о палец не ударил бы. Минимальный набор кухонной техники, такой же скудный выбор посуды. Все чистое и разложено по местам. Только на подоконнике стоит блестящая пепельница и рядом — пачка сигарет. Открытая. Я заглянула — одиннадцать штук.
Гостиная. Такая же типовая, как и кухня. Похоже, Макс прожил тут несколько месяцев, собирался прожить еще самое малое несколько лет и ничего при этом не поменять. Он стер свою личность вместе с именем. И новую заводить не захотел. В санузел я даже заходить не стала. Спальня. Вот спальня меня удивила. Вместо стандартной двуспальной кровати, полагавшейся офицерам по умолчанию, здесь была узкая одноместная койка увеличенной длины — на обычной Макс из-за своего роста не помещался. Тщательно укрытая пледом постель; я отбросила край пледа и опустила голову к самой подушке. Макс не менял белье перед вылетом, и подушка еще хранила очень тонкий, едва уловимый запах — его запах. За все годы, сколько я его знала, Макс ни разу не изменял любимым маркам косметики — и все они были без запаха. Когда, уже после развода, мы проводили маленький отпуск на берегу озера, Макс каждое утро купался в озере, а потом будил меня. И я на всю жизнь запомнила его аромат, усиленный чистой озерной водой.
Стенной шкаф, где хранились личные вещи. Только то, без чего офицеру обойтись нельзя. Гражданского платья нет. Вся одежда снабжена именными метками. Стол у окна, рядом простой стул. Стол пустой, и посередине лежит стило. Обычное, для бумаги. А бумаги-то я и не видела.
Я вздохнула, повесила куртку в прихожей, убрала в шкаф ботинки. И приступила к обыску.
Обыскивать помещения учат всех — инквизиторов, криминалистов, федералов и разведчиков. Смею утверждать, что нас этому учат лучше всего. В сущности, поиск спрятанной информации занимает половину жизни хоббита. Другую — доставка найденной информации. Я осматривала крохотную квартирку дюйм за дюймом. Мебель, пол, стены, потолок. Встроенная бытовая техника. Уборная, душевая — хотя там бумаги точно быть не может, там слишком сыро для тайника. Одежда, двери. Окна.
Я нашла его. Никаких сомнений, что квартиру уже обыскивали до меня. Но устраивать тайники Макса учила я. И он знал, что его дневник смогу найти только я. В сущности, это был не дневник. Это было одно длинное письмо.
Мне.

* * *

Вызов от Дика поймал меня, когда лайнер встал на дозаправку у Хилиры. Последний этап, когда технически была возможность говорить нормально, без задержек при передаче данных.
— У меня для тебя кое-что есть, — сухо и деловито сказал Дик. — Не удивляйся. Ты сама знаешь: бывает, когда сосредоточишься на цели, мир внезапно поворачивается к тебе лицом и начинает подавать информацию…
— Знаю. Только мир тут ни при чем. Голая психология, нисколько причем не феноменальная.
— Пусть. Я несколько лет ищу одного человека. Того, от которого моя внучка родила ребенка.
— Я думала, она от бывшего мужа… нет разве?
— Нет, конечно. То есть она хотела, чтобы все так думали. Но родила она от парня по имени Гай Верона. Юрист, причем хороший. Кэрол бросила его, потом жалела, а было поздно — он затерялся. Ходили слухи, что на Диком Западе, и вроде бы даже умер. А сегодня мне сказали, что он жив. Он на Саттанге. Жил в дикой индейской деревне, давал советы местным вождям. Особым уважением не пользовался, поскольку считался рабом. Но как раба его берегли, имущество показалось ценным. Два месяца назад в деревне объявилась пара пришлых индейцев. Муж с женой. Сами они с Земли — ну, ты понимаешь, на Саттанге все, что наша территория, уже Земля. Той деревней правит вождь, который дружит с другим вождем, а тот — родственник пришлой индианки. Индианка искала младшую жену своему мужу. У них это нормально, бабе одной тяжело тянуть хозяйство. С индейской точки зрения жених хорош и престижен, к тому же он собирался в скором времени вернуться на Землю. И обмолвился, что на Земле уйдет из армии, потому что имеет отличные рекомендации, с которыми пара пустяков устроиться в дом знатного вельможи. У него есть гражданство, есть федеральная пенсия, так что его жены будут жить очень даже хорошо. Вождь отдал ему одну из своих дочерей. А в приданое к ней — раба-землянина. Вроде как ей на Земле такое имущество пригодится. Сыграли свадьбу, и пришлые вернулись к себе, уведя дочку вождя и ее раба. Чепуховое происшествие. Вот только случилось это неподалеку от лагеря «черных археологов».
Так-так, подумала я.
— Я, конечно, решил — совпадение. Вот только у этого индейца жена — которая старшая — приметная. По именам там судить бесполезно, у индейцев их пачка на все случаи жизни, а по внешности — очень даже. У его жены — белая шерсть. Совсем белая. Притом она не альбиноска. И вроде бы бабка у нее — оркушка. Точно такая же жена, я узнавал, была у индейца Кера, который бежал с корабля вместе с Бергом. Санта. И она точно бежала вместе с мужем. Других подробностей я не знаю и сомневаюсь, что их можно вытащить из индейцев, там ведь в деревне надо разговаривать, а без языка этого не сделаешь. Я без понятия, говоришь ли ты по-индейски, но могу дать координаты. Имей только в виду: когда индейцы находят одиноких наших в лесу, особенно женщин, то считают, будто боги послали им лишнего раба.
— Давай координаты, — сказала я. — Разберусь.
Дик сбросил.
— Встретишь Гая Верону — напомни, что у него должок передо мной.
— После чего Верона куда-нибудь удерет окончательно.
Дик засмеялся:
— Ошибаешься. Иногда лучше задолжать человеку вроде меня, чем гнить в индейской заднице. Мне же, если вожжа под хвост попадет, и на Саттанг корабль послать не проблема. А при встрече любой умный человек — а Верона далеко не дурак — может и оправдаться… Благо, он болтать умеет профессионально. Так что никуда он не побежит. Для него мой интерес, каким бы он ни был, лишний шанс вылезти.
Я не стала с Диком спорить, хотя сильно сомневалась, что Верона настолько глуп. Какой смысл ему менять одно рабство на другое? Если только бытовых удобств захотелось… Марионетки Дика ничем по сути от рабов не отличались. Индейцы, небось, еще и поменьше давили на мозги.
Новость от Дика стала очередным камешком в мозаике. Макс, бежав с корабля, посадил челнок в горах. Место посадки челнока нашли. Сам челнок вернулся на корабль. Никаких следов беглецов не обнаружено. Загадка? Я все поняла, едва увидела карту. В трех километрах к северо-востоку стоял тот самый храм, в котором мой брат Крис сфотографировал Великую Мэри.
В ту экспедицию они ходили вдвоем — Крис и его друг Фирс Ситон. Ходили на двух челноках, но на маточный корабль вернулись на одном. Второй они бросили на Саттанге, потому что Фирс крайне неудачно приземлился: в ложбинку, выглядевшую так привлекательно. Никакой растительности, твердый грунт, и тебя совсем не видно. Через сутки ложбинка заполнилась водой из подземных ключей. И когда люди уходили, то второй челнок лежал под водой на глубине около пяти метров. Закрыли его герметично, так что сломаться он не должен был, но добраться до него нельзя. Поэтому его бросили.
Крис рассказывал Максу про свои приключения. Макс знал, где искать тот челнок. Да, в теории он недоступен. Но Крис сказал — озеро выглядело так, словно вода там появляется циклично, как приливы и отливы. И Макс запросто мог, например, дождаться отлива. Тогда в его распоряжении оказывался трехместный пассажирский челнок. Втиснуться туда вчетвером не проблема — и шестеро влезут. Вероятнее всего, беглецы сели как можно ближе к спрятанному челноку, потом перебрались на него и улетели куда-то в другое место, бросив заложника вместе с корабельным челноком. Зачем они поступили именно так — предстоит узнать. Но важнее другое: куда они улетели.
Если Дик не ошибся, то следы надо искать аж на другом континенте. Надеюсь, Рублев вспомнит про свое обещание дать мне проводника и его индеец не откажется сходить в деревню, поговорить с соотечественниками. Может быть, пришлые индейцы обосновались где-то неподалеку. Я почти не сомневалась, что Дик обнаружил именно Кера и Санту. В пользу этого говорило не только совпадение внешнего портрета женщины. Тот индеец собирался искать службы в богатом доме — потому что имел рекомендации. А откуда бы они взялись у заурядного солдата? Значит, солдату повезло служить вместе с человеком, в рекомендации которого будущие работодатели поверили бы. Макс такое поручительство дать вполне мог. Может быть, в качестве последней благодарности, перед смертью.
Но важнее всего мне показалось, что индеец собирался вернуться. Собирался без страха. А ведь на Земле он считался изменником, мятежником. Выходит, что измены не было ни в какой форме. Другой вопрос, почему он до сих пор не вернулся? Добраться до нашего консула — раз плюнуть, если у тебя есть хотя бы машина, не говоря уже о челноке. Консул обязан помочь с отъездом любому, кто имеет федеральное гражданство. Не может служивый индеец не знать таких вещей. Так почему он сразу не пошел в город? Объяснений может быть много. Самое простое — челнок вышел из строя, и индеец ждал оказии, когда в город пойдет попутный караван. Не одному же топать через леса, этак и за полгода не дойдешь. А может, он надеялся пробраться на корабль «черных археологов», ведь тот лагерь не мог жить без сношений с Большой землей.
Когда я осознала всю глупость этой версии, то поняла, что именно толкнуло Макса на бунт.
Все дело в чести.

* * *

База «Абигайль» выгодно отличалась от других прифронтовых поселений. Она была многолюдной, здесь кипела жизнь. На планете бурно развивалась промышленность, и гражданского населения было раз в десять больше, чем обычно можно увидеть на дальних планетах. Кажется, планета обещала стать одним из крупнейших центров дальней половины галактики — может быть, такой же, как Тварь.
Комендант базы оказался русским — впрочем, чего еще ожидать, Рублев, который с ним дружил, тоже был русским. Звали его Владимир Петрович Иноземцев, и с первого взгляда он производил приятное впечатление.
Я прилетела под псевдонимом и зарегистрировалась в отеле как Ева Браун, журналистка-натуралистка. Отель, на мой вкус, оказался весьма неплох. Случалось мне в ближних радиусах ночевать в местах и похуже. Легендарный танирский мотель, в котором мы с Августом провели первые сутки на курортной планете, был не в пример гаже.
Сутки я потратила на отдых и акклиматизацию. А потом записалась на прием к Иноземцеву, уже под настоящим именем. Не успела глазом моргнуть, как Иноземцев позвонил сам.
— Мисс Берг? Здравствуйте, здравствуйте… Рублев сообщил, что вы приедете. Вы уже на месте? Откройте секрет, как вам удалось проскочить незамеченной? Я же послал лейтенанта в порт, встретить вас…
Святая простота, только и подумала я. Вот и разводи конспирацию в таких условиях.
— …Мисс Берг, приемные часы у меня завтра, но, если не возражаете, я пришлю за вами машину сейчас. Вы сегодня свободны? Кстати, в городе есть ресторан, кухня великолепная. Что скажете?
А что тут можно сказать? Судя по всему, Иноземцев отчаянно скучал и радовался любым новостям.
Машина прибыла через полчаса. Огромный черный автомобиль, снятый с производства лет сорок назад, но все еще сверкающий и дорогой. В холле отеля меня встретил лейтенант с непроизносимым африканским именем, усадил в салон, как королеву, немедленно предложил бокал вина — так, дорогу скоротать. Я вежливо отказалась, уточнив, что предпочитаю обходиться без спиртного. Почему-то лейтенант жутко обрадовался и тут же сказал, что непьющая женщина нынче большая редкость. Я не стала уточнять, в каком захолустье он успел побывать, потому что на развитых планетах пьянство мало распространено. Да, конечно, на вечеринках народ, бывает, крепко надирается, только большинство позволяет себе такие выходы раз в полгода. А кто ходит чаще, пьет примерно как мой бывший шеф — бокал вина за весь вечер.
Иноземцев ждал меня на открытой террасе. Столик здесь был единственный, хотя места на террасе хватило бы на взвод терминаторов со всей амуницией.
Я отдала ему письмо Рублева.
— Ну что вы, зачем эти формальности, — засмеялся Иноземцев. — Я же просто посмотрел ваши снимки в сети, чтобы не ошибиться. Попробуйте вот этот салат, он целиком из местных продуктов. Разумеется, все натуральное.
Я отдала должное всем кушаньям и не пожалела. Поделилась новостями из «столицы» — каков собой новый министр, что слышно о расследованиях в четвертом округе, будет ли реформа в пограничных колониях…
— А вы, значит, разыскиваете Люкассена.
— Да.
— Мне звонили уже, и не только Рублев. Еще федералы. Не знаю, предупредили ли вас, а я жду гостей. Федерального агента Йоханссона и какого-то компьютерного гения.
— Да, я знакома с ними.
— Мисс Берг, а вы уверены, что вам удобно в отеле? Нет-нет, поймите меня правильно. У меня на базе есть гостевой комплекс. Ничего особенного, несколько коттеджей. Зато никакого воровства и прочих неприятностей. Обедать можно в офицерской столовой. Если честно, у меня договор с этим конкретно рестораном. Блюда, понятно, попроще, и сильно попроще, зато качественные. А если вам надо будет в город, так я за вами машину с водителем закреплю. Хороший мальчик, вежливый и водитель отменный. Здесь все тропинки знает. А ваши коллеги все равно будут жить на базе, договоренность уже есть. Что скажете?
От такого гостеприимства трудно отказаться. После обеда та же огромная машина доставила меня на базу в пятидесяти километрах от города. Коттедж до боли и слез умиления напомнил мне кампус Военного университета. Хотя с удобствами было получше — электричество и вода без лимита.
А на рассвете прибыл малозаметный корабль, доставивший Йена и Василия Князева. Само собой, Князев был под конвоем, но охрана — в гражданской одежде, а Князева везли хоть и в наручниках, но скрытых под манжетами обычного пиджака.
Я поехала встречать.
Князев плохо себя чувствовал и явно тревожился. Темно-карие, чуть навыкате глаза шарили по сторонам, во взгляде читалось отчаяние, оливковая кожа посерела.
— Делла Берг, — спросил он с тоской, — ты же меня не обманываешь? Скажи правду: меня ведь привезли сюда в тюрьму? Это уже навсегда, да?
Я пожала плечами. Дальние рейсы часто развивают панические настроения у пассажиров.
— Василий, ты отдохнешь и сам будешь смеяться над своими страхами.
— Нет-нет, — бормотал он. — Я чувствую.
Когда машина с ним въехала на базу и Князев увидал посты, заборы и вооруженных караульных, то совсем сник. Закрыл лицо ладонями и ушел в молчанку. Не сопротивлялся, когда его завели в коттедж, там сел на кровать и уставился в пустоту перед собой. Я вздохнула — и пошла к коменданту.
— Владимир Петрович, у меня к вам неожиданная просьба.
— Конечно.
— Видите ли, наш главный специалист — вообще-то осужденный.
— А, это бывает. Гений? Они часто влипают в неприятности.
— В городе я видела православную церковь. Может быть, удастся как-нибудь устроить, чтобы свозить его туда? Я знаю, режим секретности…
Иноземцев посмотрел на меня сочувственно.
— Делла, а гарнизонная церковь его точно не устроит? Она, конечно, простенькая. Зато туда я могу пустить вашего парня без наручников и охраны. У нас батюшка пять лет отслужил терминатором, справится, если что, с любым зэком. Хороший батюшка.
Хотя прошло часа полтора, Князева я нашла в той же позе. Йен отвел меня в сторону:
— Делла, похоже, нам без врача не обойтись. Мне не нравится его состояние.
— Погоди, — сказала я и вошла в комнату.
Князев никак не отреагировал на мое появление.
— Ну вот что, Василий, — бодро сказала я. — Тебе ведь надо помолиться? Благополучное прибытие, все такое. Я узнала, где церковь. Идешь?
Он словно бы включился. Взгляд обрел осмысленное выражение.
— Церковь… православная?
— Гарнизонный храм, — беспечным тоном ответила я. — Сам понимаешь, все очень просто, но батюшка славный.
— А… — Князев растерянно посмотрел на руки, все еще скованные наручниками.
— В церкви снимут. На выходе снова тебя зафиксируют. Здесь ведь не тюрьма, а заурядная военная база. Никто не позволит осужденному разгуливать просто так.
Князев порывисто встал.
— Да. Мне действительно нужно в церковь. Делла Берг, ты умная женщина. И деликатная. Спасибо.
В церковь его повели с большой помпой. Двое конвоиров, я и Йен. Я осталась снаружи, поскольку сплоховала, забыв какой-нибудь платок или шарфик на голову — в православный храм нельзя входить простоволосой. Йен заглянул в церковь, через минуту вышел, кивком позвал конвоиров. Еще через минуту он присоединился ко мне.
— А конвоиры?
— Они сами православные, я нарочно их запросил, — сказал Йен. — Васька фанатик, в хорошем смысле, но с такими надо держать ухо востро. Лучше, если его будут охранять парни, кое-что понимающие в его религии. Так что они там остались. Заодно и помолятся.
Напротив входа в церковь нашлась скамеечка, которую мы немедленно и оккупировали. Грело ласковое солнышко, я подставила ему лицо и закрыла глаза.
— Нина усыновила ребенка, — внезапно сказал Йен. — Она тебе еще не писала об этом?
— Нет. Сказала только, что хотела бы.
— Уже. Перед самым моим отлетом.
Йен замолчал, а я поняла, что в его голосе появились новые нотки.
— Как ребенок?
— Нормально. А он же малявка совсем. К тому же Нину знал едва не с рождения. Она дружила с Тори.
— Глупая история вышла. Не могу отделаться от мысли, что ее смерть была не случайной.
— Если ты имеешь в виду, не самоубийство ли это, — нет, точно нет. Я встречался с Тори буквально накануне. Она сама пришла в бюро. Хотела узнать, как сменить фамилию. Боялась, что жертвы Куруги отыграются на ней и ребенке.
— Были основания?
— Да. Ей угрожали.
— А что с той сумасшедшей, которая стреляла?
— Она действительно сумасшедшая. Конечно, с ней работают. Но пока результатов нет. — Йен щелчком сбил крупного жука, упавшего ему на рукав с дерева. — Нина назвала парня Джованни. Джованни Росси.
— Тоже, наверное, музыкантом станет.
— Может быть. Но если сам захочет. Нина его очень любит. Она не станет учить его из-под палки.
На площади перед церквушкой села машина. У меня оборвалось сердце: показалось, что в салоне какой-то крупный мужчина. Очень крупный. Такой же, как Август. Но тут открылись двери, и из машины выпрыгнул бодрый Иноземцев. А крупный мужчина в солдатской форме оказался его водителем. Почему-то я испытала лютое разочарование.
— Вот, нашел, — сказал Иноземцев, подходя к нам и протягивая Йену коробку. — Их сняли с производства, но одна-то штука у меня нашлась. Берите, это же лучше наручников.
Иноземцев принес ошейник-шокер. Такие использовали для транспортировки особо опасных преступников. Потом запретили — были случаи гибели.
— Я подумал: парень у вас спокойный, никуда не побежит. Значит, можно не думать, выгорят ли у него мозги от удара током. А на теле эта штука практически не чувствуется, ничему не мешает, можно сверху надеть свитер с высоким горлом, она и не видна будет. С учетом того, что парень не заставит эту штуку сработать, это будет погуманнее наручников, а?
Йен неспешно рассматривал содержимое коробки.
— Спросим, — сказал он. — У парня свои причуды. А он ведь сам по себе не опасен. Просто гениальный дурак, которого может использовать любой подлец.
— Сколько ему дали-то? — спросил Иноземцев.
— Сотку.
Иноземцев длинно присвистнул.
— Подделывал чипы для банды, которая отправила на тот свет кучу народа, — пояснил Йен. — Я сначала подумал: жестоко как с ним. Он-то сам никого и пальцем не тронул. И даже сдаться хотел. А потом сообразил: его надо держать подальше от соблазнов ради его же блага. Не сможет он жить на свободе. Мозгов много, а воли нет. Это бомба, которая, может, и мечтает о мире во всем мире. Только потом кто-то ее схватит и бросит в толпу. И она взорвется. Просто потому, что это бомба.
Иноземцев слушал, кивал.
— Видал я такого малого. Однажды. Лет двадцать назад. До сих пор сидит на Твари. Поспорил с приятелем, что вскроет любые двери. Сигнализация, охрана — наплевать. Тот и сказал: а слабо оружейный склад? Тому оказалось не слабо. А приятель не дурак, договорился с кем надо. Парень как сообразил, что на него сейчас кражу оружия повесят, сделал ноги. Его поймали. А он же любую дверь откроет. Ну и открыл. Три года его ловили. И мы, и диссида. Они успели первыми, да-да. Сделали за нас работу. Их-то взять проще, чем одного ловкача.
— И как вы его удерживаете в тюрьме? — удивился Йен.
— А! Это как раз проще всего оказалось. По своим каналам вышли на Манилова. Ну, того самого, который КСМ. Сибирских киборгов продавать запрещено, так мы в аренду взяли. Парень уже привык, что за ним повсюду две собаки ходят. Нам еще, как на подбор, красивых псов выдали — чисто белых. Парень их сам моет и вычесывает. Освоил две профессии — дрессировщика и ветеринара…
Иноземцев посмеивался, рассказывая, как они перехитрили взломщика. Йен слушал, поддакивал. Иноземцев обмолвился, что того гения на Твари тоже используют для нужд государства. Ну а чего такого, судебный приговор ведь не означает, что человек и его таланты вовсе не нужны государству.
А я куталась в жакетик, как будто мерзла. И яркий солнечный свет казался мне слишком белым и холодным. Где-то далеко-далеко отсюда, на красивой курортной планете Танире, осталась другая собака-киборг. У нее все хорошо. У нее есть муж, элегантный красавец Брюс, колли с родословной подлинней, чем у большинства звездных принцев. И у нее есть надежный хозяин. Брюса подарили мне — на память, решив, что я хочу вернуться к бывшему мужу. Теперь я возвращаюсь к нему — только чтобы похоронить. А Брюс остался в прошлой жизни.
Нет, я не жалела о принятом решении. Я не выношу лицемерия и притворства. Никакой работы у нас с Августом больше не получилось бы. Можно договориться о том, что это не повторится, — нельзя забыть. Некоторые отношения не нужно выяснять, потому что есть риск выяснить правду. Мне все вокруг твердили, что босс влюблен в меня. А босс держал меня на случай, если придется выбирать меньшее из двух зол. Он не хотел, чтобы в его жизни появилась женщина. И согласен был смириться со мной, потому что к моему присутствию притерпелся.
Конечно, я понимала, что мои тоскливые воспоминания объясняются одним: привычка. Мы три года работали бок о бок. Наше сотрудничество было плотнее, чем иной брак. Даже в командировках я созванивалась и списывалась с боссом по многу раз на дню. А теперь я одна. Мне некому звонить и писать. И, конечно, моя психика задает вопросы: а где, собственно, все то, что для нее стало нормой и обязательной частью жизни? Зато я на собственной шкуре прочувствовала правильность этики босса: никогда не заводи романов на работе. Кончается плохо. Я не заводила, просто обстоятельства сложились так, что я поверила в иллюзию. Иллюзия рассыпалась, а вместе с ней рассыпалась моя жизнь.
Честно говоря, в моих словах, мол, я найду себе место, было слишком много бравады. Да, меня действительно ждали в штабе первого округа. Да, мне уж точно всегда найдется дело на Сонно. В конце концов, у меня есть семья — родители, братья. Мой любимый брат Крис вернулся с того света и стал звездным принцем. Разве я буду лишней в его хозяйстве? Да там работы невпроворот.
Только все это было мне уже неинтересно.
Если бы Макс не погиб…
Если бы Макс не погиб, все было бы иначе.
Но Макса больше нет.
И тех обстоятельств, в которых я могла бы прожить свое горе, тоже нет.
Мне придется начинать все с чистого листа.

* * *

— Он точно не сработает просто так? — Князев пощупал горло, скрытое высоким воротом свитера.
Свитер ему выбрала я. Красивый, полосатый, зеленый с бирюзой. Князеву он был дивно к лицу. Кроме того, объемная вязка скрыла его чудовищную худобу.
— Точно, — уверенно сказал Иноземцев. — Только если вы самовольно, без сопровождающего, — он показал на Йена, — удалитесь на пятьдесят километров от базы.
— Да что я там забыл! — пожал плечами Князев. — Я не самый большой любитель лазить по первобытным джунглям. Меня все принимают за негра, а я же русский. У меня отец на Сибири родился.
— А по-русски говорите? — оживился Иноземцев.
— Пф. Конечно! Матом только не ругаюсь, это грех.
— Я вот что подумал. Незачем объяснять всем, что вы осужденный. Поползут ненужные толки… Ошейник не виден, никто и не поймет. Давайте мы скажем, что вы — приглашенный специалист с Сибири? Математик из КСМ, — предложил Иноземцев.
Мы с Йеном переглянулись. Князев почесал в затылке, потом вопросительно глянул на своих конвоиров.
— Телохранители, — объяснил Иноземцев. — Или ассистенты. А вы, к примеру, исследуете натуру для развертывания у нас одной из линий производства киборгов. По лицензии КСМ. Для гражданских нужд. У нас и вправду есть потребность, и даже инженеров обещали прислать… Справитесь?
— Владимир Петрович, — осторожно позвала я, — а есть причины так легендироваться?
Иноземцев смущенно крякнул.
— Ну, в общем, нет, но есть. Я перестраховщик и параноик, зато всегда избегал крупных неприятностей. Не нравится мне, что слухи поползли. И какие-то удивительно похожие на правду слухи… Давайте мы их опровергнем?
Князев посерел. Мы с Йеном еще раз переглянулись.
— Вот, — Иноземцев кивнул на Князева, — про него час назад спрашивали. Местный наш богатей. Скользкий тип. Сказал, дескать, мне под видом специалиста внедрят опасного преступника. А федерал, который с ним, — лопух. Сам не знает, кого ему подсунули. А для этого преступника особенная охрана нужна, обычные солдаты не управятся. Предлагал мне своих телохранителей.
Князев с ужасом глядел на нас. На всех по очереди.
— Ты о таком не говорила, — упрекнул он меня.
— Василий, Макса убили и обвинили в государственной измене. Его смерть подтвердили тем, что показали чип, якобы его. Бортовой журнал подделан. Но ведь кто-то должен был все это сделать, верно? Кто-то должен был послать Макса в ту экспедицию, подделать чип и журнал, выставить обвинение. Мы ничего не знаем об этих людях. Но поверь мне на слово: это занятие не для рядовых.
— Это точно, — вздохнул Иноземцев. — Даже не для командующих базами вроде меня. Мы пешки в таких играх. У меня, например, никакой власти не хватит вызвать командировочный экипаж из другого округа. Из своего — еще куда ни шло. Но не из другого. Эти вопросы, ребята, решаются на уровне штаба округа, не ниже.
— Но… И что, они могут вот так… Мы-то при чем? — недоумевал Князев.
— Василий, а ты думаешь, они хотят, чтобы их шашни раскрыли? — удивилась я. — Ты вспомни Адама Бейкера. Он хотел, чтобы его интрига провалилась? — Я помолчала и добила его: — Ты же помнишь, какие зверства творил Грант на твоих глазах.
Князев болезненно зажмурился.
— Я… я не мог ее спасти. Совсем не мог. Это она меня спасла. Но ведь там были бандиты! Паршивые бандиты! А здесь — нормальные военные…
— Которые бывают еще и худшими бандитами, — мрачно сказал Иноземцев. — Василий, вы живете в неведении, и благодарите Бога за это. А у нас тут по соседству — четвертый округ. И что творилось там… А ведь командующий там был — звездный принц. Причем не какой-нибудь младший сын, а граф Калипсо, владетельный… мерзавец. Я сам не видел, но слухи доходили… те еще. Там за неповиновение вырезали семьи.
— Именно, — с расчетливым спокойствием обронила я. — Электрической пилой. Привязывали к столу и расчленяли. Живьем. Под запись. Даже рты не завязывали.
Князева отчетливо затошнило.
— Я не наивный, не думайте, — пробормотал он. — Просто не знал… Имею же я право не знать, что люди бывают такими зверями?! Я… Ну хорошо. Я навру чего надо. На самом деле, если бы я вас не знал, все равно не согласился бы. Только потому, что про вас я знаю правду. А что будет потом? Ну вот что потом-то? Мы ж не будем всем подряд рассказывать, зачем мы сюда прилетели?
— Почему? — удивился Иноземцев. — Как раз и будете. Мы по традиции кормим приглашенных специалистов, даже гражданских — особенно гражданских! — в офицерской столовой. Поскольку вы не засекречены — то есть как раз засекречены, — то отчего бы не поговорить с господами офицерами? Почему я и спросил, владеете ли вы русским языком. Конечно, отнюдь не все сибиряки прилично говорят по-русски, но для достоверности было бы хорошо, если бы говорил хоть один из вас. Единственное, что меня тревожит, — признался Иноземцев, — нам придется хотя бы сделать вид, что вы понимаете в киборгах.
— Да чего там делать вид, — фыркнул Князев. — То есть я мало чего смыслю в механике, но запрограммировать киборга могу хоть сейчас. Это-то я как раз умею. Меня, уж простите, в банду не потому заманили, что я документы подделывать мог. А потому что я могу настроить андроида.
Иноземцев посмотрел на нас, потом позволил себе усмешку.
— Настоящего? — уточнил он.
— Ну, врали, что настоящего. Я их не видел. И думаю, что их и не было. Но дело-то не в том, были они или нет! Дело в том, что я-то в этом соображаю!
Иноземцев еще раз оглядел нас. Хмыкнул:
— Тогда у меня для вас есть сюрприз. Возьметесь?
— Шутите? — только и спросил Князев.
— Да какие шутки. Он сломан. Проблема не механическая — все, что могу сказать.
— Они же запрещены, — сказал Князев.
Иноземцев покачал пальцем:
— Запрещено производство и работы в этом направлении. Но их же некоторое количество выпустили. И куда их дели, по-вашему? На переплавку? — Он откинулся на стуле. — Нашему больше ста лет. Не ходит. С ним поработал один умелец, который клялся, что может исправить базовую ошибку в программе. Исправил. Только через год наш Федя перестал ходить. А при его работе это очень неудобно.
— Слушайте, а зачем он вам тут? — вмешался Йен.
— Как зачем? Музейный экспонат. Вообще-то он у нас сержантом-инструктором служит, учит новобранцев. Кстати, Люкассен о чем-то болтал с ним целый день, когда стоял на передержке.
Кажется, Князев все осознал.
И не только он.

* * *

С виду он ничем не отличался от человека.
Очень рослый, костистый блондин с квадратной челюстью и холодными голубыми глазами. Волосы выглядели малость искусственными, зато взгляд был дивно натуральный. Усредненно правильное лицо, кожа выглядит как у тридцатилетнего, вполне достоверная мимика. Ну правильно, ведь их внешность копировали с живых натурщиков — это проще, чем сочинять и моделировать с нуля на компьютере.
Он приехал на инвалидной коляске и доложился Иноземцеву:
— Сержант Добров по вашему, приказанию прибыл, сэр.
Признаться, живого андроида я видела впервые. Думается, для всех остальных этот опыт тоже проходил по разряду ненаучной фантастики.
Зато у меня разом отпали все вопросы, почему их производство запретили. Да, ходили разные слухи и мифы… а ответ-то был налицо.
Андроиды получились слишком похожими на людей. И были ходячим упреком нам всем. А еще они вызывали легкий иррациональный ужас. Все-таки люди должны получаться естественным путем.
— Сержант Добров, вы в Бога веруете? — внезапно спросил Князев.
Спросил абсолютно серьезно.
— Да, — отрезал андроид.
— Считаете, что у вас есть душа? — прищурился Князев.
— Не знаю. Но это не помеха моей вере. Вы молитесь за спасение души, а я просто служу Господу. Служу верой и правдой.
— Напрашивается вопрос: мечтают ли андроиды об электроовцах?
Я так и знала, что кто-нибудь это ляпнет. Ляпнул Йен.
— Нет, — андроид окинул его презрительным взглядом. — Я мечтаю встать на ноги и проехать верхом на настоящей лошади.
А потом он уставился на меня. Я исследовала свои ощущения. Пожалуй, даже жаль, что их сняли с производства. Хорошенькое испытание для нервов. Ему было больше ста лет, а ведь андроиды — самообучающиеся машины. Он научился быть человеком. Ровно в той степени, которая нужна сержанту-инструктору.
— Капитан Берг, это сержант Добров, — сказал Иноземцев мне. — Сержант, вы ответите на все вопросы капитана.
— Есть, сэр.
Я вышла вперед, села на край стола так, чтобы андроиду было удобно смотреть на меня.
— Сержант, у нас есть специалист, который уверяет, что сможет исправить любую ошибку в программном обеспечении андроида. Мне бы не хотелось приказывать вам, как будто вы просто робот. Мне бы хотелось договориться. Мы лечим вашу неисправность, а вы отдаете мне все ваши записи, касающиеся коммандера Максима Люкассена.
— У вас должен быть допуск для работы с архивом андроида.
Я медленно улыбнулась:
— У меня его нет. У меня есть приказ военного министра о розыске коммандера Люкассена и установлении причин его гибели, а равно выяснении обстоятельств совершенной им государственной измены. Но не здесь, а на Саттанге. Никто не знал, что он общался с андроидом. Я могу получить такой допуск, но на это уйдет время. Но вы ведь можете отдать эти записи сами. На них нет грифа «секретно», и вы не получали распоряжений о сохранении этих сведений в тайне.
— Покажите мне ваш приказ.
Он протянул руку. Жесткую и прямую, как лопата. Я коснулась ее левым запястьем.
Все-таки, если приглядываться, отличий от человека много. У андроида была богатая, но механическая мимика. Думаю, даже если бы он улыбался, его взгляд отпугивал бы. Еще бы, там ведь не зрачок, а камера.
— У вас достоверный приказ и достоверные рабочие документы. Почему вы просите, а не приказываете?
— Потому что по приказу вы ответите лишь на те вопросы, которые я задам. А после просьбы вы скажете все, что сами считаете нужным. Вы ведь анализировали ситуацию? И только вы знаете, где в вашем архиве файлы, которые могут быть важными.
— Коммандер Люкассен не дал ни одного повода считать, что он готовится к государственной измене, — отрубил андроид. — Он искал доказательства измены других людей.
— Но ему предъявлено обвинение. Пусть и посмертное. Чтобы оправдать его память, нужны доказательства.
— Почему вы стараетесь купить меня?
— Потому что вас уже спрашивали о коммандере Люкассене. Ведь так? Спрашивали. И вы рассказали лишь ту часть правды, которая не несет угрозы. Никому. Ни вам, ни полковнику Иноземцеву. Я хочу знать остальное.
— Вас убьют.
— Это мой выбор.
— Хорошо. Тогда найдите и устраните неисправность в моих программах. Потом вы получите то, чего хотите.
— А вперед отдать не хотите, потому что после ремонта вы сами сможете защитить? Того же полковника Иноземцева, который держит вас на балансе как машину, но обращается как с человеком? Даже имя дал вместо регистрового номера.
— Я робот, капитан Берг. Мои действия продиктованы целесообразностью. Если я не смогу отбить атаку, в передаче данных нет смысла.
— Если, конечно, у меня нет надежного помощника, которому я успела бы переслать их.
— Капитан Берг, кто из нас робот? Я ничего не скажу, пока неисправен. Такое условие мне поставили. Исправить меня невозможно. Если я проболтаюсь, то в переплавку вместе со мной отправятся другие. И они, увы, не андроиды. Вы ничего не успеете сделать, а я не смогу предотвратить. Да, ваш помощник потом установит справедливость. Но за нее погибнут люди. Коммандер Люкассен уже мертв. Стоит ли его память жизней еще нескольких людей?
Я помолчала. Слезла со стола, прошлась по кабинету.
— Значит, на базе есть другие андроиды. Ведь человек вам не страшен, даже в вашем нынешнем состоянии.
— На планете, — поправил андроид. — Я из первой серии. Они — из следующей. Вы не распознаете их так хорошо, как меня. Но они из младшей линейки. Я смогу уничтожить их, хотя они моложе меня. Я ведь из старшей линейки.
— Федор, — внезапно позвал Иноземцев. — Сделай это. Я прошу тебя.
Андроид перевел на него взгляд правого глаза. Жесткого голубого глаза. Вторым он следил за мной.
— Время бесценно, — сказал Иноземцев. — Ты видишь угрозу нашей безопасности. А я вижу угрозу безопасности сотен и тысяч других людей. Они в опасности, пока мерзавцы на свободе. Нас могут накрыть единственной бомбой, узнав всего лишь, что тебя положили под лабораторный щит. Если так, я хочу, чтобы хорошие люди знали, почему мы погибли.
— Кто ваш специалист? — спросил меня андроид.
Я показала на Князева. Андроид уставился на него, что Князева ни капельки не смутило.
— Меня невозможно починить, — сказал андроид. — Неустранимая системная ошибка. Цена, которую пришлось заплатить за то, чтобы без сбоев функционировали мои интеллектуальные системы.
— Не знаю, кто тебя перепрошивал, — без смущения ответил Князев. — И когда это было. Судя по всему, давно. За это время математика шагнула далеко вперед. В крайнем случае, я просто напишу для тебя индивидуальные программы.
Андроид Федор молчал несколько минут. Потом поднял левую руку, сжатую в кулак:
— Капитан Берг, получите пакет. И отошлите его немедленно, чтобы я видел.
Я приняла увесистую посылку.
Кому отправить, я не думала. Я знала только одного человека, который на несправедливость шел как таран, в лоб, нисколько не беспокоясь о последствиях.
Я набрала код Августа Маккинби, инквизитора первого класса.

* * *

Андроид Федор ковылял по лаборатории, наматывая круги. Он разрабатывал узлы, бездействовавшие столько лет. Он старался. Он готовился к битве.
Князев возился несколько часов. Возился с упоением, вдохновенно и виртуозно. Ошибку, мешавшую Федору ходить, он отыскал мгновенно. Но решил: зачем ограничиваться малым? И полез в систему. Андроид Федор нисколько не возражал: ему, как и любому роботу, была свойственна тяга к самосовершенствованию. А еще он стыдился ошибок и сбоев в работе своих программ.
К вечеру андроид слез с лабораторного стола и сказал, что ему нужно двое суток. Он опросил свои системы и решил, что этого времени будет достаточно для реабилитации. Потом он сможет приступить к миссии. К какой? А какую дадут. Он универсальный солдат, справится с любой.
Мы помалкивали. Конечно, нас терзало ощущение, что мы выпустили джинна из бутылки. Но мы не произносили вслух таких слов.
Я получила короткий ответ от Августа: «Пришло, просмотрел. Передал в работу». Он не спрашивал, чем я занята. Но в лаконичных строках скрывалось напряжение. Пусть. Лишь бы не бездушие.
Интересно, а он без меня скучает?
Ничего особенного в роликах, слитых андроидом, не было. Макс расспрашивал о схеме контрабанды. То есть на самом деле там были длинные-предлинные срока для всех, начиная с Мимору и заканчивая последним штабистом. Алистеру Торну это бы понравилось. Но там не было ничего, что касалось бы Макса. Не было контрабандных рейсов на Тору-2, не было головорезов и сектантов. Саттанг упоминался, но в неожиданном контексте: Макс расспрашивал про знаменитую аномалию, превращавшую сектор Саттанга в карман, в галактический тупик. Оттуда не вернулась ни одна экспедиция. Макса, талантливого навигатора, этот тупик мог заинтересовать сам по себе.
Почти в полночь явился сонный Князев.
— Я пойду спать, — сказал он. — Завтра мы выясним, что тут произошло. Ты не беспокойся, я не подведу. И вот что, насчет Федора. Я всегда мечтал поработать с андроидом. Они вообще хорошие. Только их программировать на самом деле нужно индивидуально. Они хоть и с конвейера сошли, но все разные. А кому захочется возиться? Все хотят массового производства. Потому-то затея и провалилась. Федор всегда хотел жить так, словно у него есть душа. А я в школе интересовался всякими феноменами. Знаешь, что компьютер может завести себе псевдодушу? Это наши мысли, которые прилипают к компьютерным мозгам. На Федора за сто лет налипло много. Но его тут любили все, поэтому его псевдодуша — славная. Может быть, Господь на Страшном суде решит, что Федор заслужил настоящую душу, и превратит ее в такую же, как у нас.
— Вась, — сказала я, — иди спать, а? Вот только мне сейчас твоей мистики не хватало.
Князев смутился окончательно и ушел.
Утром меня разбудили ни свет ни заря. Иноземцев решил, что одного Йена для следствия недостаточно, мое присутствие жизненно необходимо. Я согласна, что оно нужно, но почему на рассвете? Однако все поняла, едва вошла в лабораторию.
Паршивец Князев так раздухарился, что не смог уснуть. И, естественно, пошел работать. Нет-нет, все честно. Он ухитрился отделаться от конвоиров, зато растолкал Йена. Сначала работа шла вяло, затем Князев додумался в качестве компьютера-усилителя использовать… андроида Федора.
— Вот, — с гордостью сказал мне Князев, показывая на шесть мониторов. — Вот что искал Люкассен.
На шести мониторах красовались пять рож самого бандитского вида и одна — подчеркнуто безвинная. Я надела линзы, на скорую руку проглядела биографии. Да уж, редкий случай, когда внешность отвечает сути. Биографии были мама не горюй. Руки по плечи в крови, ноги по колено в слезах. Особенно у безвинного красавчика. Все — в федеральном розыске. Все шестеро несколько лет назад пропали без вести.
— Люкассен дал в поиск не имена, а фотографии. На сопоставление, — объяснил Князев. — Получил довольно много результатов, но все кандидаты, кроме этих шестерых, известны. В том смысле, что их местонахождение он проверил тут же. Спустя несколько часов он снова полез в архив, уже с отпечатками пальцев всех шестерых. Полное соответствие. Для надежности можно еще проверить ДНК, но для этого ему пришлось бы обращаться к федералам или в военную полицию. А он почему-то никому ничего не сказал.
— Что характерно, эти шестеро — среди погибших на борту крейсера во время бунта, — меланхолично обронил Йен. — Я помню лица. Имена другие. Биографии чище не бывает. Не знаю, что и думать. Макс мог и просто застрелить их, во благо человечества. Что и привело к бунту.
— Вряд ли. Инсценировать самооборону он догадался бы точно, — сказала я. — А для этого его противники должны быть отнюдь не ягнятами. Дело-то на борту военного корабля. Все прекрасно знают, что бывает за нападение на членов экипажа. Их спровоцировать не так уж просто.
— Ну, Макс вообще-то роскошный манипулятор, — напомнил Йен.
— Только один на один. С группой он работать не умел, — возразила я.
Я смотрела на мониторы. Смотрела и пыталась понять, что меня беспокоит.
Даты, даты… Кто-то пропал пять лет назад, кто-то шесть. Ни одного, кто исчез бы позже, чем четыре года назад. Следы у всех терялись во втором, третьем, четвертом радиусе. Не дальше. Каким образом они оказались на Тору-2? Оттуда вывозили их на крейсере, но на чем они прилетели?
Я потерла виски. Ну, память, не подведи. Это, конечно, попытка ткнуть пальцем в небо. Но я же знаю один случай, когда из четвертого радиуса аккурат в нужные сроки в третий округ привезли сотню головорезов. И куда они потом делись?
Номер транспорта наконец выскочил из пыльных закромов. Я быстро написала на оборотной стороне пустой карточки номер корабля, две фамилии из шестнадцати членов экипажа, дату рейса. Протянула Иноземцеву.
— Владимир Петрович, это очень важно. Четыре года назад были учения в четвертом радиусе. На них выступала рота терминаторов с базы «Эстер». Согласно документам, она вернулась на базу вот на этом транспорте. Да, теперь известно, что на борту были совсем другие люди, следствие ведется. Но мне прямо сейчас нужен контакт с любым членом экипажа того транспорта при условии, что он видел пассажиров.
— «Эстер», «Эстер», — пробормотал Иноземцев. — В то время там рулил Салливан, потом его место занял Тэтчер… Сейчас проверю, к кому приписан транспорт. — Он протолкался к терминалу, полез в реестр. — А, ну я так и думал. К «Кромвелю». Мисс Берг, мягко говоря, не советую. Там комендант такой, что я тонуть буду, а к его руке не прикоснусь. К счастью, он не из тех, кто протягивает руку тонущим, а потому мне не придется решать важный этический вопрос… Мне жаль. Но если там творились странные дела, то мимо коменданта их провернуть невозможно. А от коменданта вы не узнаете ничего. Зато он мигом доложит куда надо.
— Без него узнать списочный состав экипажа — никак? — в лоб спросила я.
— Сэр, — позвал андроид Федор, — позвольте мне попробовать.
— Федор, это незаконно, — напомнил Иноземцев. — Ты же андроид.
— Да, поэтому я смогу взломать архив «Кромвеля» в сто раз быстрее любого человека. У меня в голове, — он коснулся виска, — компьютер.
— Погодите, — встрял Йен, — мы не имеем права использовать запрещенные приемы. Если следствие велось с нарушениями закона, то преступника могут оправдать. Мы же не хотим этого? Делла, я попробую запросить наши данные. Если честно, я не знаю даже, кто ведет расследование по этому вопросу, но… Да в крайнем случае побеспокоим Алистера Торна. Он-то должен знать.
Следующие полчаса я потратила на завтрак, состоявший из огромного зеленого яблока и чашки чаю. Догрызая яблоко, я с тоской думала, что половину дня буду привязана к гигиенической комнате в коттедже. Натуралка, конечно, полезна, только иногда она отвлекает организм от работы. Но есть уже хотелось так, что я съела бы тарелку слив, не то что яблоко.
— Вот, — объявил Йен, кладя передо мной карточку. — Шестнадцать кодов. Капитан на пенсии, еще два члена экипажа уволились в запас, но продолжают работать на гражданских судах. В четвертом радиусе. Федералы ими очень-очень интересуются. Остальные служат, но все — в разных местах. На том корабле не осталось никого из старого состава.
Я взвесила карточку на руке.
— Ну что? Капитан или стюард? Кого беспокоим?
— Того, кто сейчас не спит, — подсказал Князев. — Время-то раннее только по федеральному календарю. А еще можно того, кто ближе всех, чтобы задержек связи не было.
Выбор пал на стюарда. Я набрала его код на стационарном аппарате. Пришлось ждать с полминуты, когда на вызов откликнулся немолодой мужчина, непримечательный, у которого буквально на лбу было написано «год до пенсии, прошу не беспокоить».
— Хокни Крайс, — назвался он. Голос у него был надтреснутый, бессильный. — Чем могу быть полезен?
— Делла Берг, ассистент инквизитора Маккинби, в связи с расследованием обстоятельств гибели Фирса Ситона. Могу я задать вам несколько вопросов?
— Фирс Ситон? — изумился мой собеседник. — Это еще кто такой?
— Вы совершенно не обязаны водить с ним знакомство. Возможно, вы знаете кое-что, способное пролить свет на его смерть.
— А-а, — Хокни Крайс выглядел разочарованным. — Ну если только так. Потому что я впервые слышу это имя, а у меня память на имена абсолютная.
— А на лица?
— Тоже ничего так. Хотя, например, кое-какие физиономии из моего детства я забыл.
— Хорошо. Мистер Крайс, вам знакомы эти лица? — и я бросила в канал все шесть снимков.
Стюард помрачнел.
— Мисс Берг, хотите совет? Оставьте эту затею.
— Почему?
— Потому что они уроды. Моральные и физические. Я понятия не имею, каким образом эти подонки стали лучшей ротой округа. Хотя чего уж там, «не имею», ага. Небось, на зачистках прославились. Они ни перед чем не остановятся, если вы им помешаете. Ну, вы меня понимаете.
— Ваши слова надо понимать так, что вы их помните?
— Да отлично помню. Особенно того красавчика. Кристофер Слоник, да-да.
Мысленно я обругала последними словами покойника Куруги. Чтоб он, тварь поганая, в гробу перевернулся. Вот куда пошли чипы, которые его подчиненные снимали с рабов. Собственно, я знала это, но все равно противно.
— При каких обстоятельствах вы познакомились с этими людьми?
— Да при обычных. Пришел приказ: забрать людей и доставить на базу. Роту с «Эстер», которая каталась на учения. Ну, забрали. Почему они были в гражданском, я так и не понял, но это меня не касается. Погрузили. Во-первых, эти подонки пьянствовали весь рейс. Во-вторых, они вели себя так, словно… ну, словно с цепи сорвались. Этот их капитан, Слоник, он наводил порядок такими методами, что… Ну, в общем, я про них все понял. В этих зверях ничего человеческого не осталось. А еще религией прикрываются. Да была б у них религия, я бы понял еще. Только это не религия. Сектанты чертовы.
— И вы доставили их на базу «Эстер»?
— Да, конечно. И были очень рады сгрузить их наконец-то.
— Кто их встречал?
— Как обычно. Комендант. Салливан.
— Мистер Крайс, вы можете повторить свои показания в суде?
Тот удивился.
— О как. А что тут предосудительного, с точки зрения закона-то? — Помолчал. — Ну, могу, конечно. Положим, мне после этого в армии будет несладко, все-таки у нас не любят тех, кто роняет престиж войск. При этом считается, что престиж уронил тот, кто вынес сор из избы, а не тот, кто намусорил. Но если вы потянете с этим делом пару месяцев, то мне уже наплевать будет, я на пенсию выхожу.
— Спасибо, мистер Крайс. Я передам ваши слова мистеру Маккинби.
— Маккинби… Это не тот, который Энстона разгромил? Эк ему… понравилось-то, порядок в армии наводить. Ладно, передавайте.
Честно говоря, у меня не было ни малейшей уверенности, что Августу нужны эти сведения. Ничего, придумает им применение. Алистеру отдаст. Алистеру точно нужны. С этими мыслями я и сбросила Августу ролик с записью беседы.
Мои соратники призадумались. Иноземцев, глядя в окно, только и сказал:
— А вот про Фирса Ситона вам следовало спросить меня. Я его чуть не последним из наших видел. Да и насчет Криса Слоника… Этот, — Иноземцев пальцем показал на фото красавчика, — даже близко не похож. Да, впрочем, я новости-то слушаю. Знаю, что Крис нашелся аж в Ядре, зато при деньгах. Только я не понял, какая связь между Фирсом и Люкассеном.
— Узнаем? — предложила я.
— Ну, если вы считаете, что связь и вправду есть, я к вашим услугам.

* * *

— С чего вы хотите начать? — спросил Иноземцев.
— Вы ведь хорошо относились к Фирсу?
— И к нему, и к Слонику. Славные ребята.
— Я не ошибусь, если предположу, что свой корабль Фирс держал у вас?
— В определенном смысле. Это не коррупция, нет. Он арендовал стол на космодроме, в частном секторе. Просто все знали, что Фирс мой друг.
Повисло молчание. Я не спешила. Иноземцев тяжело вздохнул и предложил:
— Может быть, я лучше расскажу вам про Люкассена? Вы почему-то совершенно не спрашивали меня о нем. Как будто уже все для себя решили.
Вот оно что. Ладно, в чем он там замешан с Фирсом, узнаем потом. Но он уверен, что мне известно больше, чем кажется. Нельзя сказать, что это вовсе уж неправда. Однако и от истины довольно далеко.
— Я не могу отделаться от ощущения, что Люкассена уже где-то видел, — начал Иноземцев. — Он производил странное впечатление. Не на своем месте человек. Причем он это понимал. Он как будто наслаждался тем, что выдает себя за кого-то, а ему верят. Почему я, собственно, и решил сразу, что он позер, а не шпион, заброшенный к Мимору. Я понимаю, у вас вопросы… Да, я ждал, что рано или поздно это произойдет. У нас самый тяжелый округ после четвертого. Четвертым занялись всерьез, мы явно были следующие на очереди. Да и Мимору это понимает. Потому и гребет отовсюду. Недолго ему командовать, вот и спешит награбить. Куда он с этим награбленным денется, я без понятия. Если только действительно в Куашнару… Но кому он в Куашнаре сдался? В Куашнаре умные люди пошли на замирение с нами. И не будут они прятать наших воров. Им своих хватает. А бардака у нас много. Не такого, как в четвертом. Энстона распирало от власти. Мимору — не такой, нет. Он не облагает данью колонии, и вообще рэкет у нас не практикуется. Но у меня иной раз ощущение, что вся контрабанда наружу идет через нас. Через «Кромвеля» конкретно. Ну еще через «Эстер». Но «Эстер» — это скорее внутренние дела. Оттуда до фронтира далековато. Я вам скажу: есть планетка, где движение — как земной трафик. Туда приходят целые караваны. Из четвертого радиуса. Пиратские. У нас, кстати, здесь пираты не зверствуют. Они солидные и уважаемые люди, которые возят товар. Они избегают лишних конфликтов и ведут себя прилично. А Мимору — помогает. Он способен снять корабли с боевого дежурства и послать на охрану каравана, который никакого отношения к закону не имеет. А пограничные колонии у нас уже привыкли голыми жить. В принципе, диссида особо к нам не лезет. Хотя бывает. Ну так вот, грузы идут на заштатную планетку. Знаете, в чем вопрос? На ней ничего нет, кроме космодрома и складов. Ну то есть вообще ничего. Она даже не зарегистрирована. Ее нет в звездных атласах. А она есть. Это перевалочная база. А куда оттуда деваются грузы? То-то и оно.
Я молча пила чай. Иноземцев устал бояться, и понукать его не требовалось.
— Тору. Тору тоже загадочное место. В принципе, сама колония — обычная. А вот Тору-2, где строят базу, — это какой-то абсолютно бессмысленный проект. То есть я даже с точки зрения контрабанды не понимаю ее ценности. Но там сидит чокнутый комендант, на сто процентов преданный Мимору, и там сидит община его единоверцев. У меня такое ощущение, что все эти сектанты — на самом деле беглые преступники. Мимору дал им убежище. Поэтому от тамошнего коменданта вы ничего не добьетесь. Там идет какая-то ротация, я бы даже сказал, роение, но за пределы общины никакой информации не выплывает. И тут ко мне прилетает Люкассен. Вроде маршрут стандартный. Тору-2 — «Кромвель». То, что он дозаправился, на самом деле никого не удивило. Ну понятно, Мимору поставил его на длительное конвоирование. Опять пиратов как почетных гостей провожает. Чтоб ни одна федеральная блошка не укусила. И когда Люкассен заговорил про Саттанг, я даже и не знал, как реагировать.
Иноземцев достал сигареты, предложил мне. Я отрицательно покачала головой. Он закурил, затягиваясь глубоко и нервно.
— Саттанг — еще одна наша загадка. Его открыли двести лет назад, и никого он никогда не интересовал. Ну да, возили оттуда рабов. Да они сами бежали. Потом наладили эмиграцию. Вот каждый месяц оттуда уходит транспорт с желающими пожить у нас. Их религия поощряет путешествия, и считается, что индейцы едут на десять лет, мир повидать. Только никто из них никогда не возвращается. То, что мы признали их суверенитет, их государство — это мы им ба-альшой аванс сделали. Там родоплеменные отношения, их государством можно назвать только от неудержимого желания польстить. Да, есть письменность, ремесла, какая-никакая культура. Но для нас все это неинтересно. Они примитивны. Их изучали только фанатики вроде Фирса. Да всякие провидцы иногда рвались туда. Но провидцы — это такие ребята, что они вечно рвутся куда-то. Потом Фирс туда слетал с Крисом. Что-то нашли. Фирс сказал, что эта штука, которую они нашли, изменит картину мира. Вот как раз в этой комнате мы сидели и говорили. Наутро он улетел, а через месяц я узнал, что индейцы его казнили. И Крис пропал. Честно говоря, я верил, что он перевелся в другой округ. Ему здесь было тухло. Но Саттангом все равно никто не интересовался. И вдруг внезапно, два года назад, все как с цепи сорвались. Туда полезли «белые археологи», «черные археологи»… Только и разговоров стало, что про Саттанг. Потом индейцы снова завели себе царя. Патрик здесь бывает, раз в два месяца, наверное. Пользуется случаем вырваться хоть на несколько дней в цивилизацию. Его понять можно. Жалуется. Его задрали наши гробокопатели. Обнаглели. Они же там целую крепость построили. Сначала был лагерь на месте древнего храма, там подземные лабиринты, катакомбы. Потом соорудили подобие стартово-посадочного стола. Летают как к себе домой. Оружия — завались. Нет, вы не поняли. Речь не о ручном оружии. У них, простите, там корабельные пушки есть. И зенитки.
— И зачем? У индейцев нет никаких летательных аппаратов. А от нашей армии одними пушками и зенитками не отобьешься.
— О чем и речь. Там постоянно торчит несколько сотен головорезов. Или гробокопателей, я у них документы не проверял. Но это точно наши, а не диссида, как болтают. Зачем? Вот зачем они там? Да вся индейская мишура, вывезенная оттуда за все годы, не окупит и месяца содержания этого лагеря. Банда обходится дорого. Но она там сидит. И кто-то ее снабжает. Постоянно. При этом я точно знаю, что никакой контрабанды через Саттанг не идет. И идти не может. Это карман, тупик, к планете можно подойти только с нашей стороны. Диссиде туда попасть невозможно. Не будет никакого прорыва диссиды через Саттанг. И оккупация не планируется. И я не понимаю, что за интерес к индейцам. Но уже едут всякие ученые, пытаются разобраться в природе аномалии, из-за которой Саттанг недоступен.
— Действительно недоступен? — невинным тоном уточнила я.
— В том-то и дело. Знаете, что я думаю? Это проект эльдорадской разведки. Нам подбросили ложный след. Чтобы мы сосредоточились на нем и проморгали место истинного прорыва.
— А что Мимору?
— Вот это один из двух моментов, которые меня беспокоят. Мимору запретил работать на укрепление того маршрута. То есть он как был проницаемым, так и остался. Я сомневаюсь, что все поверили в эльдорадскую сказку, а он — нет. Значит, что-то другое. А второй момент — поведение Люкассена. Он на полном серьезе собирал сведения. О банде. Аномалией интересовался, но поверхностно. Узнал, что она непроходима, и успокоился. И вот еще что. Я позавчера вспоминал поминутно, что он тут делал. Память у меня не та, что в юности, поэтому я проверял себя по камерам. А их тут много, и не все явные. Так вот, на одной остался фрагмент разговора Люкассена и индейца из его экипажа, Кера. Люкассен спрашивал, готов ли индеец помочь ему. Обещал отблагодарить тем, что рекомендует его знакомым в богатый дом. Дело на полгода, уверял Люкассен, ну, на восемь месяцев, вряд ли дольше. Индеец сокрушался — долго. По индейским законам расставание с женой на такой срок равносильно разводу. А разводиться Кер не хотел. Он вообще думал оставить жену на базе, чтобы не рисковать, но придется, видимо, брать ее с собой. О чем они говорили, я не понял — они просто шли мимо той камеры. А под следующей, явной, молчали, пока не миновали зону уверенной записи.
— Вы не пытались расспросить индейского царя о том, почему казнили Фирса Ситона?
— Да спрашивал, конечно, — с горечью сказал Иноземцев. — Патрик сам ни черта не понимает. У него, как вы догадываетесь, свои фанаберии. Он же полукровка, получил у нас крутое образование, в общем, подготовился царствовать. Хотел поднять Саттанг. А в результате завяз в том болоте. У него власти нет. Никакой. Потому что полукровка. Всем заправляет Большой Совет старейшин. Конкретные старые пердуны, которым чем хуже живет народ, тем лучше. Потому что малейшие перемены, реформы — и эти динозавры останутся не у дел. Они только для музея годятся. А Патрик мечтал там конституцию ввести. Полный правовой кодекс. Взять кредит, завезти специалистов, построить космодромы, промышленность, инфраструктуру. В принципе, если обращаться с Саттангом как с земной колонией, то лет за двадцать его можно превратить во вполне современный мирок. Но для этого надо вводить войска, подвластные Патрику, и вырезать половину народа. Иначе никак. Но даже при таком положении дел Патрик сам не понял, почему казнили Фирса. Там даже по индейским понятиям полный беспредел произошел. Его просто схватили, несколько дней продержали в яме, а потом посадили на кол. Причем у Фирса была связь. Он запрашивал помощь. Никакой конкретики, он сам не знал, за что его казнят. Его не допрашивали. Он просил нашего консула. А что консул? Сам как на ядерной бомбе живет. Ничего не может. Фирс написал мне… Я сказал Мимору. Фирс ведь его родственник. Мимору мямлит: не могу, дескать, приговор по закону, не имею права вмешиваться, это суверенное государство. Да что за чушь?! Когда это мы бросали своих граждан?! Подумаешь, незаконно. Ну заплатили бы потом Саттангу отступного, кредит какой дали… Всегда так делали, всегда! Попал человек в беду, посылают диверсионную группу на выручку. А потом как-то утрясают конфликт. Ах-ах, нарушение границ. И что? Можно подумать, мы никогда разведчиков не забрасывали за кордон. Ладно… Я тогда не выдержал, говорю открытым текстом: тебе же пираты по гроб жизни обязаны, ну что, не можешь послать туда пару экипажей? Там всех дел — сесть куда надо, забрать парня и улететь. Никакого оружия у индейцев нет. Патрулям скажешь, чтоб отвернулись. Ну безопасно же! Родня у Фирса богатая и с законом особо не считается, заплатят они пиратам за жизнь парня. А с тебя по всем раскладам взятки гладки. Мимору глаза вытаращил — ты что, какие пираты…
Иноземцев сглотнул, отвел взгляд.
— Ладно. Все равно это всплыло бы. Я, конечно, на свой срок заработал, чего уж там. Превышение полномочий, нарушение суверенных границ, подделка документов и все такое. У меня стоял на передержке перехватчик. Капитан — славный парень. Я получил от Фирса письмо, мол, прощайте. А я знаю, как казнят. Индейцы не любят быстрой смерти. И я знал, что Фирс на том колу еще минимум двое суток провисит. И пошел к капитану. Объяснил ситуацию. Он меня понял. Я… вы уже догадались, что Федор — не просто сержант? Он взломал штабную сеть. Снял пароли для пограничных патрулей. Приказ я подделал. Отправил команду на выручку. И опоздал. Проклятье. Ребята прилетели, а на месте казни уже никого нет. Индейцы не охраняют трупы. Стоит чертов кол, на нем труп. Едва остывший. На несколько часов я опоздал. Мне бы на сутки раньше спохватиться, Фирс бы сейчас жил. Покоцанный и порванный, но живой. Официально его закопали на Саттанге. А вообще его могила — вон, за той самой гарнизонной церковью. Ребята привезли его. Даже денег с меня не взяли, самим было стыдно, что опоздали. Похоронили мы Фирса.
Я молчала.
— Чип его — он ведь вам нужен? — буднично спросил Иноземцев. — Само собой, я не мог его сдать куда положено. Но что-то мне надоело бояться. Сам под суд пойду и всех потяну. Нужно?
— Давайте, — хладнокровно ответила я. — Вы ведь не станете возражать, если я проверю этот чип на предмет подделки?
Иноземцеву явно полегчало.
— Нет. Даже буду настаивать.

* * *

С утра я наведалась в медсанчасть. У меня взяли кровь и все, что нужно врачу, запечатали в герметичные пробирки, уложили в контейнер. Я вернулась в коттедж, аккуратно вскрыла контейнер и уложила между пробирками чип Фирса Ситона. Потом сделала пояснительную метку и наклеила ее на одну из пробирок. Метка отзывалась только на пароль, которым служил номер моей истории болезни в клинике доктора Оршана. В метке содержалась привычная информация: где и когда сданы анализы. А кроме того — просьба передать чип Августу Маккинби. Затем я вызвала такси и поехала в город. Иноземцев предлагал служебную машину, но я хотела отдохнуть от его гостеприимства. В городе зашла в местное отделение федеральной почты и преспокойно отправила контейнер на Землю — в клинику, указав, что содержимое предназначено для медицинских исследований. Мне пора было сдавать анализы. Результаты я узнаю уже после возвращения с Саттанга.
На всякий случай я съездила на космодром и убедилась, что федеральный рейс ушел на Землю, увозя мое послание. У меня остался только чек. Из него можно было узнать, что я отправила кое-что в клинику, где лечат женское бесплодие.
Разумеется, я перестраховалась. Ну кому нужно искать чип в пробирках, если официально этого чипа не существует? Однако мне не нравился настрой Иноземцева. Кажется, ему хотелось действия. Когда военному хочется действия, надо готовиться к худшему. Но к тому моменту, когда противник узнает, какую информацию я успела отправить, рейс уже войдет в зону, где перехват невозможен. Отсюда до Земли лететь всего-то одиннадцать суток. И четверо — до территории, где заканчивается власть не только Мимору, но и его потенциальных подельников. Тем не менее, я сделала три копии. Одну записал Йен на свой браслет, другую я загнала в архив андроида Федора. Третью копию я отправила из города, открытым федеральным каналом, все тому же Августу. Доказательством в суде эти копии служить не смогут. Но информация на них в любом случае поможет расследованию.
Возвращаться на базу мне пока не хотелось. Я позавтракала в местном кафе — подивившись низким ценам на натуральные продукты. Похоже, здесь обстоятельства сложились удачно для сельского хозяйства. Потому что в любом случае, на любой дальней колонии дешевле и быстрее всего развернуть цеха для изготовления концентратов и синтетики. Главное ведь, чтобы голода не было.
Поев, я отправилась бродить по городу. И, когда в четвертый раз поймала себя на том, что любуюсь вывеской салона красоты, осознала, чего мне хочется.
Я никогда в жизни не носила короткую стрижку. В раннем детстве мне не разрешала стричься мама — она мечтала, чтобы ее доченька была хорошенькой куколкой, а какая же куколка без длинных локонов? Потом я решила стать офицером, но — в разведке. Я грезила подвигами нелегалов. А у нелегалов, между прочим, есть особые требования. Если в тактической разведке длинные кудри только мешают, то в специальной ты зависишь от моды страны, для которой готовишься. Меня учили на Эльдорадо. А в этой культуре, выросшей из латиноамериканских диктатур и патриархальной морали, коротко стриженная женщина привлекает внимание не хуже рекламного шита десять на десять метров. Потому что в Эльдорадо женщина должна быть женственной. Значит, длинные волосы. Конечно, и там были всякие особы. Но короткая стрижка означала, что женщина занимает не последнее место в «эскадроне смерти». Густым ежиком щеголяли офицерши, немолодые, тяжелые, с холодным жестоким взглядом. Когда жена очередного диктатора вздумала сделать себе модельную стрижку, в обществе ее не поняли. И вынудили носить шляпку или парик.
Можно удивляться, можно ужасаться этим причудам. Да. Когда ты дома и не собираешься там жить. А если ты разведчик-нелегал и твоя задача — раствориться в толпе, — ты должна принять для себя все глупые и дурацкие правила. Поэтому я с шести лет позволяла только подравнивать волосы. В университет я поступала с косой до талии. Потом я все же немного укоротила кудри и отрезала челочку — но такая мода считалась в Эльдорадо самой подходящей для простой девчонки моего возраста.
После армии я не стриглась уже потому, что волосы стали символом моей стойкости. Я работала на Большом Йорке, где на уход за кудрями уходила вся зарплата. Но я отказывалась жить по общим правилам. Мне не нужно было притворяться и прогибаться. Мне нужно было выстоять. И у меня хватило терпения до того дня, как мы встретились с Августом.
Август никогда не выставлял мне требований к внешности. Его все устраивало. Но я чувствовала, что длинные волосы ему нравятся. Он и сам носил довольно длинные — чуть ниже плеч, — потому что с таким каракулем, как у него, легче всего справиться при достаточной длине.
А месяц назад я испытала лютое желание изменить себя. Отрезать эти чертовы волосы вместе с прошлым, которое причиняло мне только боль. Сдержалась. Не хотела, чтобы кто-то углядел в моем поступке истерику.
Сейчас я стояла на широком тротуаре перед салоном красоты. И думала: мне больше никогда не доведется работать нелегалом в Эльдорадо. Мне даже в поле делать нечего, увы. Как ни печально, но нельзя исключать, что Август прав. Моя ценность как разведчика-практика близка к нулю. То, чем я занимаюсь сейчас, — это работа даже не оперативника, а следователя. А в разведке я могу служить только инструктором или штабистом. Жаль, но моя психика испорчена безвозвратно. Что и показала последняя экспедиция — на Дивайн. Я справилась со своей задачей, но не справилась с собственными нервами. А это равнозначно провалу. И то, что внешность для меня стала значимой, что любое серьезное изменение обрело статус символического действия — тоже симптомчик.
Плохой симптомчик, между нами.
Я шагнула в гостеприимно распахнутые двери салона.

* * *

— Когда вы в последний раз стриглись коротко?
Мне понравился мастер. Сразу. Он долго щупал мои распущенные и расчесанные волосы, взвешивал их на ладони, потом отрезал маленький кусочек и положил в анализатор.
— Никогда.
— Вообще?
— Да.
— То есть вы не знаете, насколько сильно вьются ваши волосы. Ведь они всю жизнь отвисали под своим весом.
— У меня была челка.
— Челка не показатель. Тогда для начала вот так, — он коснулся моего плеча.
— Но я хочу коротко!
— Понимаю. Они и будут казаться короткими. А если отрезать так, как вы хотите, то они встанут дыбом сверху и с боков. Лучше уж тогда стрижку из разряда «под мальчика» — спортивную, мужскую или военную.
Нет, к такому я еще не была готова. Поэтому согласилась.
— У вас отличные волосы, — заметил мастер. — Натуральные волосы такой длины дорого стоят. Не желаете продать?
— Нет. Желаю, чтобы все отрезанное уничтожили при мне. Не вынесу, если мои волосы будет кто-то донашивать.
Мастер взял ножницы. Я закрыла глаза.
На чип пришел вызов. Как всегда, не дадут мне побалдеть у стилиста… Посмотрела. Ладно, простим. Август наверняка скажет что-нибудь важное.
Он прислал два текстовых сообщения. «Все получил. Отличная работа. Гонорар могу перечислить сразу. Надеюсь, не откажешься». О-о, как это мило. Ответила: «Не откажусь». А второе сообщение будило любопытство. «В четырнадцать двадцать по федеральному прибывает транзитный военный курьер. Для тебя есть пакет из министерства. Стоянка двадцать пять минут, тебе надо подняться на борт».
Мои волосы тихо шелестели, опадая на пол. Я поглядывала одним глазом в зеркало. То, что я там видела, меня удивляло. Это была не я. По-своему привлекательная девчонка, но не я. Ладно, до прибытия курьера еще четыре часа. Успею усугубить.
— Что дальше? — спросил мастер, закончив стричь.
— Подсушите. Я хочу видеть, как буду выглядеть без ухода.
Получилась шапочка. Действительно, волосы смотрелись сильно короче, чем были на самом деле.
— Длину оставим?
— Пожалуй.
— Состриженные волосы уничтожать?
— Да, сейчас.
Мастер собрал их с пола и погрузил в термобачок.
— И покрасьте меня.
— Цвет?
— Русый. Посветлее. Что-нибудь а-ля Сибирь.
В конце концов, по фальшивому чипу я немка. Имею право побыть блондинкой. И наплевать, что мне светлые тона не идут. Может, с длинными не идут.
В свободное кресло рядом привели клиента-мужчину. Я лениво повернула голову и встретилась взглядом с Николаем Фомичевым, лицензированным хилирским провидцем с Таниры.
Вот кого не ожидала увидеть!
— Делла Берг? — неуверенно спросил он. — Боже мой, какая встреча!
— Могу ответить тем же. Кого-кого, а вас тут ожидать нельзя было.
Он смущенно хохотнул.
— Вы не поверите. Это такое удивительное стечение обстоятельств. Представьте себе, я вхожу в состав экспедиции, чья цель — изучение пространственной аномалии в секторе Саттанга. Но знаете, что самое невероятное? Проект финансирует Куашнара!
— Невероятно, — согласилась я.
— Разумеется, все формальности соблюдены. Есть все разрешения, заключены все договоренности. Все совершенно законно. Иначе бы нам не позволили дожидаться корабля здесь, рядом с военной базой.
— Но как вы попали в состав экспедиции? Вы же провидец!
— Да. Я оказался единственным в мире хилирским провидцем, который может похвастаться академическим образованием. Я же физик. И никогда не терял связей с научным сообществом. Да что уж там… Свою порцию излучения, изменившую мои мозги, я получил не на Хилире, а прямо в лаборатории и случайно. Хотя, конечно, когда я взял лицензию провидца, моя репутация понесла серьезный урон… — он засмеялся. — Теперь мне придется реабилитироваться!
Мне наконец нанесли красящий состав на волосы. Девушка-подмастерье шепотом спросила, с каким напитком я желаю скоротать время. Я ответила — чай. Через минуту мне подали чашку, мой мастер ушел, и я смогла развернуться лицом к Фомичеву, чтобы поболтать.
— Как быстро утрясли все сложности, — обронила я. — Ведь буквально два месяца назад вы никуда не собирались…
— О, нет! — воскликнул Фомичев. — Я получил приглашение полтора года назад. Руководители проекта — люди весьма и весьма основательные, неспешные. Но тут что-то произошло, сменился директор, и внезапно нам дали старт раньше времени. Потому-то я и оказался здесь. Изначально планировали, что старт будет с Земли. Я сам удивился, когда мне прислали билет до «Абигайль». Прилетаю — а ничего еще нет, остальные должны прибыть на двух федеральных рейсах — завтра и послезавтра. А корабль придет еще позже. Может быть, через неделю. Так что я пока скучаю. Вот, — он извиняющимся тоном кивнул на зеркало, — от нечего делать решил постричься покороче. Ведь в экспедиции не до этого будет.
Полтора года назад, отметила я. Иноземцев сказал, что два года назад внезапно все заинтересовались Саттангом. В том числе и ученые.
— Я подозреваю, — Фомичев понизил голос, — все дело в Эльдорадо. Там очередной кризис, его, как обычно, пытаются заткнуть войной. А война никому из соседей не нужна. В Куашнаре паника — там получили данные, что флот Эльдорадо маневрирует в глубоком тылу. Понимаете, дело в том, что вот эта аномалия — она в некотором смысле барьер, разделяющий страны и категорически запрещающий вторжение. Саттанг окружен ею, и она продолжается до границ галактики. До той зоны, где наши двигатели уже бессильны. Ни у нас, ни у Куашнары, ни у Эльдорадо нет совершенно ничего для путешествий вне галактики. Может быть, есть у Шанхая. Но Шанхаю ничего от нас не нужно. Если они найдут решение, то просто улетят отсюда, заняв для себя другую галактику, целиком. А все остальные заперты в пределах Млечного Пути. Куашнара находится в довольно выгодном положении, поскольку с трех сторон она окружена соседями, которым экспансия не нужна. А с четвертой она голая. Именно потому, что там аномалия. Представляете, это как дом, пристроенный к скале. Богатый дом. Три стены есть, а четвертая создана самой природой. И что будет с жильцами, если скала внезапно исчезнет? Куашнаре придется срочно решать важные вопросы. Либо им строить свой военный флот, либо приглашать наш. В первом случае они не успеют отразить атаку из Эльдорадо, во втором — распрощаются с фактической независимостью. На бумаге она останется, а на деле там будут торчать наши базы. Ни то, ни другое решение не нравится. Куашнара хочет с нами торговать, но не хочет ложиться под Землю. Но если ее захватит Эльдорадо, даже видимости суверенитета не останется. А для Эльдорадо оккупация Куашнары выгодна. И даже не с точки зрения геополитики. Куашнара неплохо обеспечена ресурсами. Она превосходит Эльдорадо не в процентном даже, а в количественном отношении. Притом что сама намного меньше. В общем, не ту страну назвали Эльдорадо. А у диктатора — мощные современные производства, у него огромный флот, ему надо как-то обеспечить страну. Как? Наши ресурсные базы далеко, а дальше пограничья диктатор не пройдет. А вот Куашнара под боком. И она легкая добыча, в отличие от нас.
— Я смотрю, вы неплохо осведомлены. Странно даже, ведь вы совершенно из другой среды.
— Меня же проверяли. Как и всех участников экспедиции. У нас только руководство импортное, а вся рабочая группа — земляне. Конечно, наши контрразведчики каждого едва не под микроскопом изучили, не перебежчик ли. Когда меня вызвали на первое «собеседование», я пошел спокойно. Надо — значит, надо. Но когда меня дернули в третий раз, из-за какой-то чепухи, я возмутился. А я, должен вам сказать, умею возмущаться. В результате мы нашли компромисс. Я человек любознательный, и мне в виде компенсации очень много рассказывали про отколовшиеся страны. В конце концов меня, что называется, завербовали. Ничего такого, нет. Просто я обязался все научные данные, какие получит экспедиция, передать контрразведке. Я согласился, потому что исходно такое требование выставили нашему руководству: все результаты только общие. Я не думаю, что кто-то попытается что-то утаить, Эльдорадо ведь общий враг. Но если параноикам из контрразведки так будет легче жить — хорошо, я могу дать обещание. И даже сдержать слово. Так что теперь я еду в экспедицию подготовленным не только в научном, но и в политическом смысле. Конечно, я отдаю себе отчет в том, что никаких настоящих секретов мне не выдали. И любой разведчик просто посмеется над моей наивностью. Но для обывателя я подкован очень даже неплохо.
Разведчик в моем лице не собирался смеяться. Разведчик мотал на несуществующий ус и думал, кого бы сведущего расспросить на эту тему.
— То, что вы рассказываете, очень интересно. А какое отношение ваша экспедиция имеет к политике?
— Все очень просто. Мы должны исследовать эту аномалию и точно установить, проходима ли она. В зависимости от наших результатов будет принято политическое решение в Куашнаре. И боюсь, однозначное: войну с Эльдорадо Куашнара не выдержит, значит, начнется торг с Землей о степени ее влияния на внутреннюю политику Куашнары.
— Знаете, а это ведь добрая новость. Я тоже невеликий специалист в таких вещах, рассуждаю как обыватель. Но мне кажется, если у нас одним врагом станет меньше… Да, я понимаю, что Куашнара из всех — самый спокойный сосед. Туда даже можно слетать по туристической визе. Но все-таки спящий вулкан остается вулканом. Если наступит прочный мир, многие на фронтире будут спать спокойнее.
— Да, конечно. Это одна из причин, почему я согласился. Вторая — мне, конечно, хочется изучить эту аномалию. Я как физик не вижу ни одного природного механизма, который позволил бы формирование такого явления. Хочу пощупать руками, что называется. Может быть, найду то, чего глазами не увидишь, — пошутил Фомичев. — А третья — это личное. Экспедиция рискованная, поэтому в качестве премии мне пообещали двухнедельную туристическую поездку в Шанхай.
— О! — только и сказала я. В Шанхай я и сама бы съездила. — А что, уже есть договоренность с Шанхаем о каких-то контактах?
— Нет. В том-то и дело, что у нас — нет. Есть у Куашнары. Есть полунезависимый порт, в котором граница между Куашнарой и Шанхаем нарисована прямо по планете. По одному из меридианов. Это единственная точка соприкосновения. Касательно этого порта были составлены тонны договоров, за ним признали особый статус. Туристов из Куашнары пускают на шанхайскую территорию совершенно свободно. А для самых ценных людей есть уникальная услуга: путешествие по трем планетам Империи. В том числе — двое суток в столице. Можно даже издали полюбоваться на императорский дворец, а если повезет — увидеть выход монарха. Разумеется, все время поездки иностранец находится под постоянным контролем двух специально подготовленных сотрудников шанхайской госбезопасности. Но они охотно хвастаются своими достопримечательностями и могут переводить. Конечно, разговоры с местными в большинстве случаев пресекаются, но некоторые допустимы. С торговцами сувенирами, например, или с владельцами кулинарных лавок. Я так понимаю, настоящих торговцев там нет, там тоже госбезопасность, но мне что за разница? Я колорит увидеть хочу.
— Я почти завидую вам.
— Вот-вот. Моя жена очень хотела бы поехать, но ей не разрешили. Она славная женщина. Другая извернулась бы, но не пустила бы мужа. Ну а чего он будет получать то, что ей не дано? Моя не такая. Сказала — езжай, постарайся только сделать побольше снимков. И привези сувениров.
Я ответила улыбкой.
— А как вы, Делла? Я помню, вы искали человека…
— Нашли, — спокойно ответила я. Сообразила, что именно беспокоит Фомичева и добавила: — Живой.
— Да, — кивнул Фомичев. — Мне тогда показалось, что он жив, но в такой ситуации… честно говоря, побоялся говорить это вслух. Все-таки положение его казалось таким, что лучше не обнадеживать. Так что это за загадочное место, в котором обрывались следы? Я ведь не смог понять.
— Его называют по-разному. Хилирский тоннель, проход за Хилирой — кто как.
— Ого… — у Фомичева округлились глаза. — Постойте. В новостях же говорили, что Хилирский тоннель наконец открылся и вроде бы кто-то прошел, обнаружив, что он ведет к подлинному раю. Какая-то невероятно чудесная планета, причем созданная искусственно… Честно говоря, после таких заявлений я решил, что это очередная утка. Или кому-то в бреду привиделось. Я даже помню, что тот райский уголок — отныне частная собственность, зарегистрирована на некоего Кристофера Слоника…
— Это мой брат. Тот самый молодой человек, которого мы искали.
— Удивительно, удивительно… Делла, и вы ведь там сами побывали?
— Да, конечно. Я бы не сказала, что это рай — в том смысле, в каком его представляют верующие. Дивайн — очень хорошая, очень чистая планета, богатая всем, что нужно для жизни цивилизации. Но на подходе к ней видно, что она уже была колонизирована. И не землянами, просто потому, что у землян таких технологий никогда не было. Честно говоря, мы тогда были уставшие, нас еще буквально по пятам преследовали, словом, я не осознала чудесности происходящего. Там — да, много странного. Флора и фауна привозные как бы не полностью, одни только леса из хилирского древовидного папоротника чего стоят… Да-да. Леса, по которым бродили земные слоны рядом с какими-то мелкими динозаврами.
— Но явных признаков деятельности именно Чужих вы не обнаружили? Или обнаружили?
— Да сколько угодно.
— Даже так… И никаких сомнений?
— Совершенно никаких. Там все — признаки. Сам тоннель явно искусственный, да что тоннель… Чужие стащили в Хилирский сектор массу планет, которых там быть не должно. Это ведь планеты с окраин галактики. И система Дивайна — она прямо-таки вылизана. Там ни мусоринки нет. Три великолепных твердокорых планеты, земного типа, у очень молодой звезды. Вы ведь понимаете, случайно такого не бывает.
— Я бы не спешил. Все-таки это еще не показатель. Природа допускает иной раз такие совпадения, что…
— А приводной маяк, центр управления, космодром и громадные подземные хранилища с техникой и роботами — тоже природные совпадения?
Фомичев побледнел. Потом откинулся на спинку кресла, не замечая, что мешает своему мастеру. Впрочем, мастер не спешил. Он не смотрел в нашу сторону, но ловил каждое слово.
Я люблю салоны красоты. Это лучшие информатории в любой точке Вселенной, где разум желает прихорашиваться. Такое ощущение, что туда все приходят послушать и порассказывать секретные сведения. Выполняя миссии в Эльдорадо, я каждый день ходила в салон красоты. Объясняла, что хочу замуж за богатого, поэтому всю зарплату вкладываю во внешность. Мне верили — а что, там все молодые девчонки были такими, независимо от социального статуса. В салонах куда быстрей, чем в сетях, проскакивали актуальные новости. А если повезет с маникюрщицей… Мне повезло. Эта женщина когда-то работала в обслуге диктатора и знала все мелкие тайны эльдорадской элиты. Кстати, ее сведения не устарели до сих пор…
— И как все это выглядело?
— Приводной маяк я не видела. Крис, по-моему, тоже. А в центре управления мы были. Огромное яйцо, внутри — лестницы, которые протягиваются как нити, как нейронные связи в мозге, если хотите сравнение. В середине — площадка. На ней две толстые стойки, просто палки, на каждой — вогнутая пластина, чем-то напоминающая ухо, на высоте чуть выше головы. Встаешь между стойками, уши подстраиваются под твой рост, сдвигаются вплотную к голове, но не сжимают ее. Из стоек раскладываются подлокотники под руки. Наш инженер рискнул. Собственно, если бы он не рискнул, мы бы с вами, наверное, сейчас не разговаривали. Он сумел дать определенный приказ центру управления. Но домой мы его привезли в состояние полутрупа. И он отказался рассказывать, что это такое, хотя уверял, что все понял.
— И никак нельзя уговорить его?
— Увы, никак. Сами понимаете, если он не проболтался моему боссу — это действительно «никак».
— Какая жалость, — Фомичев тяжело вздохнул и отодвинулся, так что едва не напоролся затылком на ножницы. — Дело в том, что по некоторым данным, Саттангская аномалия родственна Хилирскому тоннелю…
— У вас индейцы в экипаже есть? — перебила я.
— Нет, а что?
— Пока есть время — ищите. Без них ничего не получится. Если только случайно, но шансы слишком малы. Ищите почтаря или парня, который самую малость недотянул по способностям до почты. У нас в экспедиции такой был. Если бы не он, мы бы не прошли тоннель. Он просто услышал приводной маяк.
Фомичев помрачнел.
— Значит, все-таки телепатия. Делла, вы знаете, я провидец. Я давно перестал удивляться, что наш мозг способен на большее. Но в телепатию — не верю! Ей не на что опереться в нашем теле.
— Это не телепатия, — терпеливо сказала я. — Я не знаю, что это. Но когда мой брат проходил тем тоннелем, его инженер поймал сигнал того самого маяка обыкновенным радаром. Что важно — неисправным. Поймал и распознал существующей аппаратурой. А значит — никакая это не телепатия. Но что именно — спросите не меня.
— Даже так… Делла, а насколько засекречены эти сведения?
— Да вообще не засекречены. Хотите, свяжу вас с Крисом? Он и как владелец планеты, и как человек, проживший там год, и как человек, который довольно много знает про историю именно этих Чужих в нашей галактике, сможет вас проконсультировать. Правда, готовьтесь к тому, что он не физик и даже не инженер.
— Это нисколько меня не пугает, — заверил Фомичев. — Природа, знаете ли, со мной тоже не на языке терминов общается, а ведь как-то я понимаю ее! Ну а человека пойму тем более.
— У вас ведь есть какой-либо документ, подтверждающий ваше участие в экспедиции? — спросила я серьезным тоном. Люди почему-то обижаются на подобные вопросы, причем сильнее и искреннее всего обижаются не мошенники, а те, кому скрывать нечего. И практика показала: на серьезный тон обижаются меньше и реже.
— Да, конечно…
Фомичев меня удивил: он не обиделся, а даже испугался.
— Вот, пожалуйста, мой контракт… — он сбросил мне на чип длиннющий файл. — И на всякий случай — код моего куратора-контрразведчика. Это открытый код, можно обращаться без стеснения.
Я отправила Крису сообщение, чтоб он не пугался, если позвонит незнакомец с вопросами об устройстве Дивайна. К сообщению прицепила данные Фомичева.
— Надеюсь, вам это поможет, — сказала я.
— Да проходима эта аномалия, — вдруг брякнул мастер, стригший Фомичева.
Мы оба молча уставились на него.
— Извините, я слышал ваш диалог. Да вы и не шептались, наверное, не тайны обсуждали. Я думал-думал и решил сказать. Проходима она. Шесть дырок есть. И еще седьмая, но куда она ведет, никто не знает. Парень один был, он сюда ходил стричься. Болтал много. Он на археолога какого-то работал. Года три или четыре. Потом археолога убили, а команда рабочая осталась. Пять людей и два индейца. Один, в точности как мисс Берг указала, чуть недотянул до почтаря.
— И что же, где они сейчас? — очень дружелюбно спросил Фомичев. — Я имею в виду, можно ли с ними связаться? Полагаю, мое руководство согласится, что их опыт весьма ценный…
Мастер с горечью рассмеялся:
— А нет их. Никого. Вот как они два года назад вернулись, их пригласили доклад для военных сделать. Всей командой пригласили. Наобещали золотые горы. Снарядить новую экспедицию, заплатить за работу. Больше этих ребят никто не видел. Я слыхал, вроде как каждому дом на Земле подарили. Врут, я считаю.
— Думаю, да, — покивал Фомичев. — Если бы так, то в моей экспедиции отпала бы нужда. Печально. А вы не помните подробностей?
— Да какие подробности? Я в этом не разбираюсь. Центральный ствол, вроде бы, виден хорошо, только куда он ведет? Там жизни нет, куда он ведет. Чуть ли не за пределы галактики. А еще шесть дырок — они боковые. Какие-то к диссиде ведут. Но не все. Может, там еще дырки есть, только их не нашли.
— Вы ведь по именам их помните, этих ребят? — незначительным тоном спросила я.
Мастер прищурился:
— А вам они на что? Любопытствуете?
Я сбросила ему свою рабочую визитку.
— Тот археолог, на которого они работали, — ведь Фирс Ситон? И одну из дырок нашли еще при нем?
Мастер внимательно изучил мою визитку. Потом еще внимательнее осмотрел меня.
— Он самый. Хороший человек был, но чудак. А вы, значит, серьезно к вопросу подошли… А мне что? Тут полгорода убивать надо, чтобы всех свидетелей уничтожить. Если только ядерную бомбу сбрасывать. Парень, который у меня стригся, — Стеллан Брог. У него язык во рту не помещался. Болтал направо и налево. Поищите — найдете тыщу человек, которым он похвастался. Остальных не знаю. Ну да это не проблема для людей вроде вас. Если вы официально, то хоть состав экипажа запросите, он должен сохраниться. И вот еще что: тот цвет волос, какой вы выбрали, вам не идет. Сделайте три-четыре рыжих или золотых пряди над лицом, будет хорошо.
— Спасибо.
— А будете следы искать — опасайтесь двоих. Они близнецы. Высокие, молодые, шатены. Стрижки как с подиума. Только кто их стрижет, не знаю. Они никуда не ходят. Ни в салоны, ни на дом мастера не вызывают. Где живут, тоже непонятно. Их не видели в кафе, магазинах, на рынке. Нигде. Никогда не проходят через рамки, всегда ждут на улице. Они наша местная достопримечательность. Их весь город видел. Но никто не знает, как их зовут. Два года назад они стояли и ждали на улице, пока я стриг Стеллана Брога. Он сказал, это его телохранители, военные выдали. Чтоб ничего с ценным специалистом худого не случилось. Я видел, он вышел и сел к ним в машину. Я последний, кто его видел. Через месяц ко мне пришел стричься залетный вояка, не с нашей базы. Завел беседу, мол, Стеллан Брог его друг. Я вообще не спрашивал про него, он сам завел. Он и сказал, что Стеллан теперь на Земле живет, у него все хорошо. Родней его интересовался, мол, надо же помочь им переехать к Стеллану. Да ну какая у него родня, может, и есть где, он ведь приезжий. Назвался Федором Добровым. Полковник. А я случайно знаю, что Федор Добров — сержант-инвалид, на коляске ездит. И стричься у меня ему не по карману. Может, и совпадение, мало ли в мире тезок.
— Этот салон принадлежит вам? — спросила я прямо.
— Да. Мастер, который вас стриг, — мой учитель.
— Он сильно обидится, если я попрошу не его, а вас докрасить мне несколько прядей?
— Нисколько не обидится, — усмехнулся мастер.
Фомичев выглядел смущенным.
— Делла, мне даже неловко оставлять вас одну… Мне уже пора, но я не могу бросить вас в опасности.
— Не беспокойтесь, я могу постоять за себя. Лучше держите меня в курсе — чем закончились ваши переговоры с Крисом. Если я что узнаю для вас интересного, практического, — дам знать.
— Да, спасибо.
Фомичев поднялся, расплатился и направился к выходу. Мастер проводил его до двери, вдруг замер. А потом прикрыл дверь и метнулся к мониторам внешних камер.
— Мисс Берг, скорей идите сюда!
На мониторе навстречу Фомичеву шли двое. Братья-близнецы. Шатены, дорого и модно одетые. Со спокойными лицами. Вот они поравнялись, остановились, что-то спросили. Фомичев напрягся, но вопрос удивил его. Отрицательно покачал головой. Пошел дальше. Я выдохнула — братики отпустили его. Их интересовал салон.
А на противоположной стороне улицы остановилась большая машина. Большая и знакомая. Кажется, она возила Иноземцева. И в салоне смутно просматривался силуэт очень крупного мужчины за рулем.
— Что будем делать? — с тревогой спросил меня мастер.
— Разумеется, приводить мою голову в надлежащий вид. Вы ведь сказали, эти двое не заходят внутрь? Пусть подождут.
— Но из салона нет другого выхода.
— Ничего страшного. Мне хватит гигиенической комнаты. И не отключайте там камеры.
— Вы бесстрашная женщина.
— Ну что вы. Просто хочу быть красивой.
Доработка стрижки заняла пятнадцать минут. Я любовалась результатом. Да, пожалуй, получилось интересно. Я не узнавала себя, но результат меня радовал. Рыже-золотые пряди оживили скучный русый цвет, и мои глаза, вообще-то серые, заиграли оттенками голубого. Да и румянец какой-то обнаружился.
Я расплатилась, попросив увеличить сумму на двадцать процентов. Мастер удивился, но выполнил просьбу. Ничего, через десять минут он узнает почему. Потом я зашла в гигиеническую комнату. Проверила новые сообщения. Отлично, Фомичев отписался, что братцы осведомились у него, скоро ли выйдет мисс Браун, Ева Браун.
Взвесив на руке шокер, я подставила стул под первую камеру. Один разряд — камера выключилась. Еще три штуки. Потом я бросила стул в окно и туфелькой выбила самые крупные осколки. А потом я надела рабочие линзы — те, которые искажали рисунок сетчатки глаза.
Когда я вернулась в зал, мастер опешил. Наверное, он думал, я давно уже вылезла в окно и сбежала. Я помахала ему рукой и беспечно вышла на улицу.
Да, они ждали меня.
Холодный взгляд в глаза. Камера вместо зрачка. Федор Добров совершенно напрасно думает, что андроидов сложно отличить от человека. Даже таких навороченных.
— Простите, миз, — обратился ко мне один из них. — В салон вошла девушка, Ева Браун. Она журналист, описывает новые маршруты для туристов, а мы с братом сотрудники агентства «Фронтир-Тур». У нас для нее очень интересное предложение. Не подскажете, она еще там?
— Брюнетка? — уточнила я. — Да, была там какая-то… Я видела, что она пошла в гигиеническую комнату. Должна скоро выйти.
— Не хотите пообедать со мной? — внезапно спросил второй близнец. — Вы очень красивая и нездешняя, я могу показать вам самые красивые места колонии.
— О, парень, только не сегодня, у меня уже назначено свидание. Пока-пока!
И я, помахав им рукой, быстро пересекла улицу. А то еще помогут мне сходить с ними на свидание… на какой-нибудь океанский берег, где мне так понравится, что я утону от восхищения.
В машине полковника распахнулась пассажирская дверь. Я нырнула внутрь.
— Привет, Федор.
— Добрый день, мэм.
— Это и есть ваши другие андроиды?
— Именно так, мэм.
Он тронулся. Молодчики проводили его взглядом. А потом внезапно побежали к машине, оставленной чуть дальше по улице.
— Федор, кажется, у меня проблемы…
— Я андроид, мэм. У вас нет проблем.
— В таком случае, через двадцать пять минут я должна быть на космодроме. Причем — не в зале, а на стартовом столе. Пропуска на поле у меня нет, и времени обходить через терминалы — тоже.
— Будет, мэм. Пристегнитесь дополнительно, мэм.
И он вывел двигатель на форсаж.

* * *

Не могу сказать, что боюсь полетов. Но полет на максимальной скорости в десяти метрах над землей, между зданиями — тот еще адреналиновый аттракцион. Федор рассчитывал повороты и виражи с минимальными зазорами, салонная обшивка стонала и хрипела от перегрузок, я мечтала только о том, чтобы машина не развалилась в воздухе.
Попутно Федор взломал базу, космодрома и сделал мне пропуск на стартовый стол. Хороший служебный пропуск, можно пройти через технический вход.
— Ты на все руки мастер.
— Универсальный солдат, мэм.
— А мне казалось, твои инженерные навыки — уже твоя заслуга.
— Я повышал образование. У меня было достаточно времени. Но кое-что — базовые программы.
Впереди показался космодром. Федор внезапно бросил машину вниз, на дорожное полотно, и вильнул на парковку.
— Дальше вы сами, мэм. У вас еще пятнадцать минут. Я задержу погоню.
— Федор?
— Не беспокойтесь за меня, мэм. Я знаю, что делаю. У вас есть оружие? Впрочем, оружия много не бывает. Сейф под вашим сиденьем. Возвращайтесь затем на базу. Я доберусь самостоятельно.
Мы поменялись местами. Федор обошел машину и, слегка поднатужившись, выволок из багажника пулемет. С такими ходят терминаторы, из расчета одна единица на отделение, и совсем не жалуются, только вот у них пулеметчик в усиленном экзоскелете… Странно, я почему-то думала, что андроид использует более изящное решение, вроде перехвата управления. С другой стороны, он всегда ратовал за эффективность и целесообразность.
Я была уже в воздухе, когда за спиной послышалась стрельба, а затем раздался взрыв. Что ж, эффективненько. Но это не повод расслабляться. Никто не обещал, что не будет других препятствий.
Я едва успела сесть, когда грохнуло второй раз. Мимо пронесся сорванный щит с рекламной стойки, полетели ветки деревьев. Я на секунду застыла, вцепившись в штурвал. Хороший был парень Федор Добров… Столько взрывчатки слишком много даже для андроида.
Интересно, что такого особенного мне должны прислать из министерства, если началась откровенная охота за моей головой?
Я шла по длинным служебным переходам, выходящим к столу. Пропуск, сделанный Федором, имел высший приоритет, меня не задержали ни на секунду. Термошлюз — дорогое изобретение, позволявшее войти в корабль сразу после посадки, когда стол еще раскален. В термошлюзе мне пришлось ждать целую минуту. Потом открылся люк, и дежурный сообщил:
— Мисс Берг? Вас ожидают на мостике. Если у вас есть оборудование, позволяющее вести съемку, прошу его снять: борт военный, съемка внутри запрещена.
Почему-то мне показалось, что под видом пакета из министерства приехал сам Август. Сердце застучало, я даже успела убедить себя, что такой «пакет» представляет реальную опасность для Мимору, или кто там на меня охотится. Ну а зачем еще, если это не Август, мне получать почту, простите, на мостике?!
Сняв линзы, я шла за дежурным.
— Мисс Берг? — протянул руку моложавый блондин в капитанском кителе. — Я Шерлок Маккинби. У вас найдется для меня четверть часа?
— Пожалуй. Если ваше расписание позволяет.
— Мне дадут дозаправку только через сорок минут. Увы, в дальних колониях не умеют работать по расписанию. Прошу вас, — он жестом показал направление.
Мы перешли в каюту, разделенную надвое — на спальню и крохотный кабинетик. Стюард подал чай. Капитан Шерлок Маккинби дождался, когда мы останемся одни, открыл сейф и вынул два конверта.
— Вам.
На одном были печати министерства. Второй был чистый, хоть и заклеенный.
— Официально вот это, — капитан показал на министерский пакет, — вы получите через две недели. А вот этого, чистого, вообще не существует. Оба пакета я получил из рук Августа Маккинби. Видите ли, мы хоть и родственники, но весьма отдаленные. Тем не менее, я знаком с ним. Я пять лет отслужил во внешней обороне Клариона. Август хотел, чтобы вы получили эту информацию поскорей. И так, чтобы пакетов не касались чужие руки. Поэтому попросил меня.
— А вы не удивились такой просьбе?
— Ну что вы. Конечно же, нет. Три года назад я своими глазами видел пакет из налогового департамента, битком набитый взрывчаткой. Это Фронтир, здесь такое бывает. И я бы сам попросил вас вскрывать эту почту во взрывобезопасном сейфе. Разумеется, все меры были приняты, но… береженого бог бережет.
— Благодарю.
— Не за что. Обратно я лечу через две недели. Если управитесь, могу взять вас на борт.
— О, — я улыбнулась, — как это любезно с вашей стороны.
— Не стесняйтесь. Чай плох? — он показал на чашку, к которой я не притронулась.
— Ну что вы. Судя по аромату, великолепен. Но, капитан Маккинби, — я поднялась, — я и так отняла у вас слишком много времени. Мне пора возвращаться.
Он огорченно покачал головой.
— Поверьте, мисс Берг, я не одобряю такие методы.
— Что?
Я успела только упасть на пол, уходя от выстрела.
Второй был в спину.

* * *

— Мисс Берг! Мисс Берг! — кто-то легонько хлопал меня по щекам. Потом в лицо брызнула холодная вода. — Мисс Берг, очнитесь!
Я поморгала и села. Тело затекло. С изумлением оглянулась.
В чувство меня приводил полковник Иноземцев. За его спиной торчали два парамедика и отделение солдат. А я лежала на заднем сиденье той же большой машины, на которой приехала на космодром.
Лихорадочно ощупав себя, я убедилась, что ничего не пропало. В сумочке два пакета — якобы из министерства и от Августа. Одежда в порядке, ну с поправкой на то, что я некоторое время провалялась в машине. Сама машина мирно стояла на пригорке, откуда открывался вид на город.
Да, потерь не было. Зато обнаружились «приобретения». У меня теперь было два сопряженных браслета. Один — мой, привычный. А второй мне не понравился сразу. Широкая лента с металлическим глянцевым блеском, плотно обнимавшая запястье. Стыков я не увидела. Лента не тянулась, и стащить ее не вышло.
Я знала, что это такое, хотя видела только однажды. Браслет тотального контроля. Вещь абсолютно запрещенная в федеральном производстве, но весьма популярная у рабовладельцев. В зависимости от модели может работать шокером — если человек, который его носит, совершает запрещенное действие, — или соглядатаем. Тот, у кого есть код от такого браслета, будет получать рапорт о каждом моем действии. Вся информация обрабатывается на чипе — и дублируется на этот браслет. А при попытке разрезать эту штуку она просто взорвется, в лучшем случае отрывая руку. В худшем… ну, это зависит от того, сколько взрывчатки в нее засунули.
Проклятье.
Иноземцев сочувственно глядел на меня.
— Тоже знаете, что это такое? — спросила я хмуро.
— Видал. Кто это вас так наградил?
— Вот бы знать! Парня, с которым я встречалась, звали Шерлок Маккинби. Но я сильно сомневаюсь, что он Шерлок, особенно Маккинби.
— Если бы Федор остался в строю, можно было бы попробовать засечь передачу. Узнали бы, кто надел ленту. Говорят, хозяин может снять ее. Но Федор…
— Всё? — с грустью спросила я.
Иноземцев пожал плечами:
— Мне кажется, да. Ваш парень, Князев, пытается что-то сделать. По крайней мере, есть надежда снять данные. С Федора и тех двоих.
— Ого… А те двое, между прочим…
— Да. Мне жаль Федора. Но в одном он прав: тех ребят надо было уничтожить. И никто не сделал бы это так аккуратно, как он. Жаль, что он немного не рассчитал. Он справился, просто по нему — и тем останкам — ударили ракетой.
— Кстати, Князев… — я с сомнением поглядела на свою руку. — Князев! Может быть, он что-то придумает.
— В таком случае, его придется всю жизнь держать в федеральном бункере. Потому что до сих пор никому не удавалось подрубить систему, используемую в этих лентах.
— Попробуем. — Я вскочила. — Мне нужно работать. А Князев и так в тюрьме, ему терять нечего.

* * *

— Это какой-то самопал, — изрек Князев, внимательно изучив мою ленту. — Не федеральная штука точно. Взрывчатка если и есть, то очень мало. Руку не оторвет даже. А ее на самом деле и не нужно отрывать. Кости поломать, кожу сдернуть, кровотечение, опять же, будет — и все, не боец и не беглец уже.
— Куда идет передача? — спросил Иноземцев.
— А никуда.
— В смысле?
— В смысле, ее нет. Лента-то молчит. Чего-то, сдается мне, ее включить забыли. Она вообще ни на что не реагирует. Там нет тока. Ну, самопал же. Может, она вообще нерабочая.
— Это уже какой-то фарс, — я уронила голову на ладонь. — Мне надели чертову ленту, а она оказалась неисправной… Вась, так не бывает.
— Еще как бывает. Вон, ошейник мне выдали? А он тоже неисправный!
— О как! — нехорошо удивился Иноземцев.
— Ну да. Но я же не собираюсь убегать. У меня и так все хорошо. Церковь есть, батюшка светлый очень. Работа интересная. Людям пользу приношу. Зачем мне дергаться-то? — Князев честно похлопал глазами.
Мы с Иноземцевым переглянулись.
— Вась, а спровоцировать эту штуку на передачу можно? Нет шанса, что она выходит на связь периодически, а не постоянно?
— Делла Берг, ты убиваешь меня своим невежеством, — вздохнул Князев. — Я молчу, что для накопительной передачи должно быть какое-то устройство для хранения данных. А его нет. Но дело даже не в этом. В конце концов, как накопитель может работать и корпус ленты. Но у этой штуки нет связи с твоим чипом! Понимаешь? Что она будет передавать, если не идет копирования?!
Мы замолчали.
— Тогда я ничего не понимаю, — признался Иноземцев. У него звякнул браслет, он проверил данные. — Та-ак… Мисс Берг, вам это будет интересно. Борт, который вы посетили, — это курьерский корабль спецсвязи. Он действительно сегодня дозаправлялся. Вот только никакого капитана Шерлока Маккинби на борту не было. Такой человек существует, но он давно вышел в отставку. Постоянно проживает на Кларионе. Вот так он выглядит, — Иноземцев показал мне фото из досье.
На фото был кряжистый седой мужчина, довольно сильно похожий на Августа. С моложавым блондином в капитанском кителе, которого видела я, не имел ничего общего.
— Кому подчиняется спецсвязь?
— Разумеется, командующему округом, как и везде. Но я понял, о чем вы. Приказ мог отдать и начальник разведслужбы округа.
— Поработаем с фотороботом? Попробуем опознать этого типа.
На составление фоторобота по моим воспоминаниям ушло около часа. Иноземцев глянул на результат, покряхтел.
— Надо же. А я считал его честным человеком.
— И кто он? — спросила я.
— Ежи Духанофф. Начальник разведслужбы округа. Сейчас в отпуске по состоянию здоровья.
Он вызвал публичное досье. Да, это тот самый человек. Выпускник Московской академии войск специального назначения — второй по значимости университет после Военного. И что толкнуло его на преступление? Хотя вопрос-то глупый. Деньги, деньги. Зато понятно, на что надеялся Мимору: если Духанофф его сообщник, то у них, небось, уже готово укрытие за кордоном.
Стоп, сказала себе я. Все не так. У этого человека менталитет — похожий на мой. Это разведчик. И совершенно не обязательно его действия означают то, на что похожи.
Ему могло быть интересно то, чем я занимаюсь, но он не хотел выдавать свое участие. Возможно, он сам не может влезть в интригу — слишком заметен, поэтому я нужна ему в качестве глаз и ушей. Хотя нет, у меня же лента неисправна. И я не поверю, что разведчик мог прошляпить такую важную деталь. Значит, знал. Повесил на случай, если кто увидит меня воочию и удивится: почему нет ленты? Ну и для того, чтобы я сама была осторожней. А курьерский корабль шел на Тварь. Зачем Духанофф летел на Тварь, будучи в отпуске? На Твари, между прочим, Алистер Торн. Который уже известен тем, что валит армейские интриги, не опасаясь возмездия. Но если не будет передачи, заказчик удивится… точней, про отсутствие передачи он может и не знать, но он захочет сведения…
— Полковник, вы можете без шума провести розыск? Где-то в городе есть женщина по имени Ева Браун. Или, не исключено, Делла Берг. Или даже Офелия Гвиневера ван ден Берг.
— Сделаю, — кивнул Иноземцев. — Думаете, Духанофф на нашей стороне?
— Понятия не имею. Слишком мало данных.
Иноземцев ушел.
— И что дальше будем делать? — спросил Князев.
— Работать. Ты тут уже освоился?
— Вполне.
— Где взрывобезопасный сейф, знаешь? Мне кое-что проверить нужно. И твое присутствие обязательно: будешь контролировать, не пойдет ли передача с ленты.

* * *

Взрывчатки не было. В двух конвертах мне прислали именно то, что нужно для работы. В министерском были документы, разрешавшие мне пересечь границу, с соответствующим распоряжением для Мимору — не пешком же я пойду, мне корабль нужен и посадочный челнок. Иноземцев увидел, сказал, чтобы челнок я у Мимору не брала, лучше здесь, на базе, у него в загашнике такая игрушечка есть, пальчики оближешь.
В том же министерском пакете был подарок и от Августа. Несколько карточек с ценнейшей информацией. Карточка с копией договора о поиске Максима Люкассена, Иды Рафферти, индейцев Кера и Санты. Клиентом Августа выступил отец индейца Кера. Отлично, теперь у меня полностью прикрыты тылы. Детальные карты Саттанга, собранные Августом, я немедленно загрузила на свой основной браслет. Расшифрованный дневник Фирса Ситона — в нем отсутствовали только сведения за последние месяцы жизни, поскольку Фирс не столько дневник вел, сколько составлял отчеты по возвращении. В тот раз он не вернулся…
Этот парень был педантом и перфекционистом. Я в жизни не видела у гражданского такого подробного и точного описания как местности, так и событий. Загадочный храм, гравитационные аномалии, странные поверья индейцев — у него все сложилось в стройную систему.
Чужие были. Они построили тоннельный мост между двумя галактиками. Мост, опиравшийся на две планеты — одну там, другую здесь. В нашей галактике опорной планетой стал Саттанг. Да, на нем уже была своя цивилизация. Чужие стали для индейцев богами. Они не собирались уничтожать народ, нет. Напротив: сначала индейцы стали бы учениками, а затем и равными. Почему нет? В галактике ведь достаточно места для всех.
Фирс Ситон своими глазами видел вход в этот межгалактический тоннель. Но заходить не рискнул. О проходах внутри нашей галактики он не знал ничего. Их нашли уже после его смерти. Или — после того, как он внес в дневник последний рапорт.
С Крисом он дружил. У них было много общих интересов, очень много. Собственно, Крис дал ему недостающую часть картины — рассказ о Чужих.
Какую ценность эта информация имела для нас, я не понимала. Чужие планировали переселяться тысячу лет назад. Или около того. Но не пришли. Похоже, приходить уже некому. И та галактика, куда уводил тоннель, наверняка мертва. Нам там делать нечего. То есть никакой практической, пользовательской ценности эти данные не имели. Так, для общего развития.
На другой карточке был отчет мастера Вэня, которого Август попросил восстановить поврежденный дневник Ивана Кузнецова. Мастер Вэнь отметил, что отсутствующие страницы были изъяты недавно, от силы три-четыре года назад. Восстановлению поддались не все. Но даже оставшегося было достаточно, чтобы понять многое.
Сара Сэйер, маленькая девочка, ставшая пилотом Чужих, улетела с Земли на «тарелке», обещав вернуться через месяц. Не вернулась никогда. Но время от времени она присылала весточки маме — мол, все в порядке, тут так интересно. Мама, кажется, смирилась с тем, что дочка сама того… немного Чужая. Те Чужие, которые побывали на Земле, были биороботы. Серые малыши, как называл их Кузнецов — а вслед за ним Крис. Сара довела их корабль до другой планеты, но выяснилось, что это лишь перевалочная база. И пилот требовался именно там. Это там, в истинном экипаже Чужих, произошла беда, и серые малыши помчались по галактике в поисках помощи.
Сара взахлеб рассказывала об этой другой планете. О разумных человекообразных медведях, об их обычаях и быте. Она даже привела несколько слов из их языка. Привела как сумела.
Одно из них было индейским.
Понятно, почему Крис зацепился за Саттанг. Разумные медведи — это, конечно, сильно сказано, нужно обладать недюжинным воображением, чтобы сравнить индейца с медведем. Но что мы знаем о фантазии маленькой девочки, единственной на Земле, кто сумел управлять кораблем Чужих?
Восстановленные лакуны обрывались на записи, имевшей отношение уже не к Саре, а к Билли Мбабете. «Билли решил попробовать. Я пытался отговорить его. Ничего не хочет слышать. Он три года жалел, что упустил тот шанс. Этот не упустит…»
Я посмотрела на даты. Да. Билли вцепился в свой шанс. И пропал без вести.
Черт, что же такого важного в этой информации?
Пришел Князев, хмуро глядя на свои ладони.
— Делла Берг, — позвал он, — эта штука, которую на тебя налепили, пачкается.
Я не сразу поняла, о чем речь.
— Лента, — пояснил Князев. — Я вроде руки вымыл, а тут случайно под лампу встал — а руки светятся. Я почистил, как надо обработал, — все равно светятся! Короче, я с кожи выцарапал немного этой дряни. И в анализатор ее. Это умная пыль. Жуткая штука. И вот она-то излучает.
— Ты не мог бы выражаться пояснее?
Князев вздохнул:
— В этой твоей ленте нет ничего. Ни взрывчатки, ни передатчика. Она битком набита умной пылью. Пыль вцепляется в кожу, и ее ничем не снимешь. Как только попадает на кожу, начинает излучать. Излучение слабое, да. Но если детектор хороший, то он ее с орбиты почует.
— И что это даст?
Князев пожал плечами:
— Не знаю. Зависит от того, какой у нее приказ. У пыли, в смысле. Но зато можно узнать, где эта пыль.
— И смысл?
— Вот! — обрадовался Князев. — Этот парень, Духанофф, он умный. Он подсунул тебе ленту, а ты будешь ходить, прикасаться к сомнительным людям. А он узнает, где они бывают. Ну вот смотри: ты, например, встретишься с пиратом. Испачкаешь его пылью. А у Духаноффа на мониторе — весь маршрут пирата.
— Знаешь, по-моему, слишком навороченно. Умная пыль — очень дорогая вещь.
— Ты как будто в армии не служила. Тебе Иноземцев рассказывал про парня, который любые двери открывал? И вскрыл склад оружия? Тогда нашли все — кроме контейнера с пылью. Я думаю, что контейнер вообще первым нашли, только вся пограничная разведка растащила ее на свои нужды. Ну а когда еще так повезет, верно? И вот еще. Я сказал, что лента ничего не пишет и не передает, потому что не может. Не хочу, чтобы ты думала обо мне дурно, мол, Князев не умеет признавать ошибки. Я все умею, что надо. Короче, я ошибся. Я не подумал про умную пыль. Она-то все может. Она вообще может не с твоего чипа данные писать, а сама по себе. Тогда корпус будет работать накопителем. Насчет передачи не скажу, не понял еще. Но, наверное, при каких-то условиях может и передавать.
— Хм. Знаешь, а в этом что-то есть.
— Есть-то есть. Только как мне теперь работать? Я хотел в андроиде покопаться, в этом, которого Федор убил. Но если пыль попадет внутрь, могут быть сбои. А в перчатках работать не могу.
— Жаль, но я не знаю, чем тебе помочь. А что, есть шансы? Иноземцев сказал, что никаких.
Князев смущенно отвел взгляд.
— Вот я и об этом хотел поговорить. Ты же всемогущая?
— М-м… Стараюсь.
— Короче говоря, с Федора я все снял, но разбираться буду год. У него такая система размещения файлов, да еще и шифрование… разберусь, конечно, но не скоро. Если бы его починить, он бы сам разобрался. И с собой, и с теми двумя.
— В чем проблема?
— Проблем две. Я фиговый механик, это первая. Вторая — нет деталей. Их можно взять только в Куашнаре.
— Та-ак… Князев, тебя никто в Куашнару не выпустит.
— Да я туда не хочу! Послушай, я тебе одну вещь скажу. Тебе мастер Вэнь что-нибудь рассказывал про то, как бежал из Шанхая? Ну, хотя бы в общих чертах? Что его там спалили, сунули в тюрягу, напарника его на двенадцать частей распилили и домой послали, а у Вэня успели только… в общем, неважно. Жить без этого можно, хотя и скучно. А он удрал и утащил с собой ценные сведения. Так вот, почему все получилось: эти сведения — они в голове у человека. У живого. Вэнь из Шанхая не один бежал, а вместе с китайцем. Но это государственная тайна, потому что китаец — спец по китайской кибернетике. И он, я точно знаю, рукастый перец. Можешь его достать? И договориться, чтоб детали из Куашнары привезли?
Я с сомнением глядела на Князева.
— Вась, не пойму — у тебя фантазия богатая или амбиции непомерные?
— Да при чем тут я?! Тут же измена, а у этих ребят в мозгах — конкретный приговор для всей шарашкиной конторы!
— Отлично. Тогда я дам тебе рабочий код Алистера Торна. Звони сам и убеждай его. У тебя это получится лучше, чем у меня. Ты ведь сможешь объяснить, какие там неисправности?
Князев вытаращил глаза:
— Алистер Торн? Я слыхал про него. Он большой человек в контрразведке. И что, я вот так, сам, могу ему позвонить? А как я ему объясню, как вообще оказался в этом деле?
— Словами, Вася. Исключительно словами. Ну, можешь еще мимикой и жестами. Алистер отлично знает твою историю.
— Ну… — Князев поскреб в затылке. — Ну хорошо. Ты права, я действительно объясню лучше, чем ты. Давай код.
Я с некоторой опаской полезла в свою контактную книгу на браслете. Князев с любопытством вытянул шею.
— Ты свой сканер далеко спрятал?
— Да нет, я его вообще выключать не стал. Не волнуйся, если что, он мне сообщит сразу.
Я сбросила код. Князев кивнул.
— Я пошел тогда, звонить.
— Погоди, — послышалось от дверей, и в лабораторию вошел полковник Иноземцев. — Есть три новости. Одна так себе, две плохие. Из плохих непонятно, какая хуже.
— Давайте начнем с той, которая так себе, — попросила я.
— В городе есть и Ева Браун, и Делла Берг, и Офелия ван ден Берг, — выпалил Иноземцев.
Я аж крякнула.
— Все три — приезжие. Ева Браун — журналистка-натуралистка, живет в отеле. В том самом, где вы остановились по приезде. Ее видят каждый день. Здоровенная спортивная тетка, лет сорок. Пару дней назад к ней кто-то пристал, хотел странного, она его одной левой с лестницы спустила. Поломался бедолага — весь. За ним явились какие-то непонятные парамедики, мне горничная сказала — один точно из контрразведки, она его видела раньше. Делла Берг — просто туристка. Приехала на отдых и лечение. У нас тут дюже специальный курорт есть, она там и живет. Молодая девчонка, шатенка, повыше вас ростом, но со спины похожа. У нее бурный роман с нашим новым комиссаром полиции. Хороший парень, неженатый, молодой совсем, лет тридцать пять ему. В городе бывает часто, но только с комиссаром. Теперь Офелия ван ден Берг, исполняющая обязанности княгини Сонно. Остановилась в частном доме, арендованном за три дня до прибытия. Эту не видел никто. Но она приехала со своим персоналом, по делу: какие-то закупки. Менеджера ее видели, действительно ведет переговоры, пока ни с кем не договорился — то объемы его не устраивают, то качество. Особняк, где она живет, охраняется — она своих ребят привезла. Крутые ребята. Да, прибыла на собственной яхте. У нее их две — одна старая, вторая новая, вот на новой. Знаю, что модель — «Кипр-835».
— У княгини Сонно никогда не было такой яхты, — только и сказала я.
— Мне-то откуда знать?
— Слушайте, я вовсе не имела в виду, что вы ошиблись.
— И как это понимать? — спросил он с надеждой.
— Не знаю, — протянула я. — Похоже, кто-то отвлекает внимание от моей персоны. Устраивает неразбериху. А что у нас плохого?
— Новость первая. Послезавтра должен прибыть корабль, который доставит вас на Саттанг. Корабля не будет. По личному приказу командующего округом переведен на патрулирование в секторе Тору-2, там начались беспорядки.
— Та-ак, — только и сказала я.
Значит, придется вспоминать молодость и выбираться за кордон в трюме у контрабандистов. Ведь кто-то же снабжает банду, окопавшуюся на Саттанге. Впрочем, есть и другие варианты.
— Ну и последнее. На ваше имя пришло приглашение. От командующего округом.
Князев с Йеном уставились на меня так, словно я получила приглашение на казнь, Иноземцев даже удивился:
— Нет-нет, что вы, это совершенно безопасно. Но, скорей всего, командующий прекратит ваше расследование.
— Разберемся. В конце концов, тут полно контрабандистов. И что, все они попадают на Саттанг исключительно с ведома и разрешения командующего?
— Да, я подумал о том же, — согласился Иноземцев. — Конечно, я кое-кого знаю. К сожалению, сейчас никого из моих знакомых нет, порекомендовать вам некого. Но если вы сами найдете — у меня есть челнок. Неучтенный. Отличный челнок. Я говорил уже про него. Думаю, если вы будете договариваться, чтобы вас высадили на поверхность, желающих найдется мало. А если вы попросите доставить вас до орбиты — с этим проблем не возникнет.
— Спасибо, полковник. Но сначала я все-таки побеседую с командующим. Вдруг у меня найдутся достаточно убедительные аргументы?
Иноземцев только обреченно вздохнул и махнул рукой.
Тем же вечером я вылетела в штаб округа.

* * *

На космодроме меня встречал адъютант Мимору — хорошенький отглаженный хлыщ лет двадцати пяти от роду.
— Капитан Берг? — он показал на выход. — Машина подана. Прошу.
Ехать пришлось полтора часа. Штабной комплекс располагался в живописнейшей долине, среди невысоких гор, на берегу чистого озера. Картинка, а не штаб. Почему-то вспомнилось, что штаб генерала Маккинби выглядел подчеркнуто функционально, а штаб Энстона — как крепость. Никаких игрушек, это для войны, а не для забавы.
Машина проехала по вылизанной дороге с подстриженной по обочинам травой, через парк, замаскированный под лесок, обогнула гигантскую клумбу с лилиями, источавшими убийственный аромат, и остановилась перед крыльцом явно жилого здания. Понятно. Командующий решил принять меня в неофициальной обстановке. Показатель, однако.
Это был личный особняк. Небольшой, Мимору как бы сообщал всем, что он человек скромный, но привык к комфортной жизни. И вкус к роскоши у него есть, а как же. Лестницы с деревянными перилами, оконные переплеты под свинец, шерстяные ковры с народным узором, явно ручной работы. Кокетливо расставленные вазы а-ля Шанхай и статуэтки а-ля Африка. Кукла в индейском женском наряде, в мой рост. Очень натуралистично выполненная, кстати.
Домашний кабинет генерала располагался в библиотеке на втором этаже. Стеллажи, заполненные книгами, — надо полагать, десяток аутентичных томиков там есть, но остальное просто переплеты. Камин с железной решеткой и настоящей кочергой. Два кресла, на спинке одного небрежно брошенный плед в латиноамериканском стиле. В глубине — большой стол на вычурных ножках-лапах, рядом — бар с прекрасным выбором напитков. И сам командующий — высокий, тонкий блондин, в кителе, но не затянутый.
Адъютант доложил обо мне и удалился. Мимору шагнул навстречу:
— Добро пожаловать, капитан Берг. Рад знакомству. Присаживайтесь. Хотите что-нибудь выпить?
— Спасибо, я не употребляю алкоголь.
— И, как большинство выпускников Военного университета, не курите постоянно? Понимаю, понимаю… Весьма похвально. Может быть, кофе?
— Лучше чай.
Он позвонил в металлический колокольчик. Явилась горничная с подносом, быстренько сервировала чай — прямо на рабочем столе. Я из вежливости взяла чашку, хотя пить не хотела.
— Мне слишком поздно доложили о вашем прибытии, — сказал Мимору. — Должен сказать — и это мое мнение, которое я готов отстаивать у министра, — что в вашей миссии нет смысла. Я постоянно говорю: оставьте Саттанг в покое. Нет там ничего и не будет. Наше государство получило бы куда больше пользы, если бы направило средства на другое. На развитие пограничных колоний, в конце концов. На замену устаревшей техники. С чем мне воевать, не приведи Господи? У меня самый обширный округ. И самый запущенный. Положиться не на кого, мне сюда присылают сплошные отбросы, простите за прямоту. Офицеров, которые купили диплом, солдат, которые выбрали армию, чтобы избежать тюрьмы… Слыхали поговорку: «Патриотизм — последнее убежище негодяя»? Вот это про контингент, с которым мне приходится работать. Вор на воре. Невежи, неумехи, лентяи, саботажники — и воры. Я здесь заменяю и государство, и полицию, и суд — потому что если я не буду этого делать, округ попросту развалится! Никто не хочет работать. Никто! И когда в очередной раз присылают специалиста, только не мне, а на Саттанг — мне хочется рыдать. Две группы, две прекрасные группы сгинули ни за что. А ведь они были нужны мне как воздух. Теперь вы. Столичная девочка, притом обстрелянная и награжденная. Вот что тянет вас на Саттанг? Вы же нужны здесь. Вы могли бы обучить сотню рядовых разведчиков. Разве Родине от этого пользы меньше, чем от вашей дурацкой смерти?
— У вас же есть отличный разведчик. Я наслышана о нем. Ежи Духанофф.
— О! — Мимору с горечью рассмеялся. — Красавчик Ежи. Дамский угодник, картежник, ценитель антиквариата. Да, я тоже слыхал, что он хороший разведчик. Вот только за десять лет я ни разу не видел результатов его работы. Серьезных результатов. Где, где его таланты? И где, наконец, сам Ежи? Последний раз он осчастливил меня своим присутствием три месяца назад, когда явился с кучей справок от врачей и прошением об отпуске. По состоянию здоровья. Переутомился, бедолага, надорвался. Надо полагать, очередная любовница оказалась слишком горячей. Что? Вы не знаете? Ежи обошел буквально все офицерские спальни. Кажется, устояла только моя жена, и то я не поручусь. Ежи дьявольски обаятелен. А мужья местных красавиц слишком много работают — вернее, прикидываются, будто работают… Вот что такое Ежи. И я ведь терплю его! Терплю! Потому что он хотя бы не болван и не казнокрад! Но, капитан Берг, чего я могу добиться с такими людьми?! И тут вы. В самом деле, почему бы вам не отказаться от заведомо бесполезной миссии? Я предложил бы вам место замнача по разведке. Да, вам придется работать под Ежи. Но он весьма обходителен с дамами. В конце концов, он не женат, вы тоже свободны…
— Много чести, — сказала я.
— О! Я понимаю вас. И не сомневайтесь, поддержу. Мы ведь не все время служим, бывают у нас и светские мероприятия… Вы вращались в хорошем обществе, что ж, моя жена давно скучает без достойных подруг… А насчет Ежи вы правы. Он король в деревне, но вас он решительно не достоин.
Эк его корежит-то.
— Сэр, я не выбирала себе миссию. Вы забываете, что я получила приказ высшего командования.
— Была бы проблема! Ваше согласие — и я подаю рапорт. Не беспокойтесь, обоснованный. Разумеется, я ни словом не умалю ваши способности. Наоборот. Я докажу, что округу необходим специалист в вашем лице.
— А кто будет работать на Саттанге?
— Да найду я кого-нибудь… — отмахнулся Мимору. Тут же спохватился. — Я прекрасно знаком с обстановкой на Саттанге. Вы ведь слышали о Фирсе Ситоне? Он дальний родственник моей жены. Здесь, где мы оторваны от дома, даже столь дальнее и сомнительное родство считается кровными узами. Господи, кто бы знал, сколько крови мне выпил этот паскудник! Он же вообще никого не желал слушать. Сколько раз я говорил ему: Фирс, не лезь, сейчас опасно. Он лез. Мне приходилось посылать диверсионные группы, чтобы выручить его. Да, в испорченных отношениях с индейцами повинен и я тоже. Диверсанты с ними не церемонились. Потом Фирс втянул в свои игры Слоника. Был у меня такой капитан, да, я слышал, он все-таки жив… Вот это — пример разумного человека. Мне было очень жаль, я прочил его в коменданты базы, а все разговоры, мол, я избавился от потенциального конкурента в будущем… ну, вы же понимаете. Слонику пришлось бы служить минимум десять лет, чтобы претендовать на мое место. Да к тому моменту я сам уйду в отставку, не собираюсь я всю жизнь сидеть в этой помойке! Так что я говорил? Ах да, Фирс. Он сумасшедший. Вся эта семейка — я про Говардов — не отличается хорошим психическим здоровьем. Да и крепкой моралью тоже. Эта их врожденная тяга к воровству… Фирс нашел для нее законное приложение, стал археологом. Но зачем он лазил по храмам?! Зачем?! Взять хоть последнее его озарение. Да, я про аномалию. Сто лет мы жили не тужили, тут Фирса осенило. Слухи разлетелись мгновенно. Так быстро, что я не успел их пресечь. Результат? В Эльдорадо волнения и кризис. А их кризисы для нас — хуже яда, потому что хунта всегда использует единственный выход: война. Сейчас на нашей границе скапливаются их войска. А если они перейдут границу? И все потому, что идиот Фирс не умел держать язык за зубами. Ну ладно, что идиот. Ну ладно, что идиот он чокнутый. Но мог бы молчать!
— И в конце концов вы устали и отказали ему в помощи.
— Да не отказывал я ему, — отмахнулся Мимору. — О, конечно, я тут добрый волшебник, всемогущий, и если я чего-то не сделал, то исключительно потому, что не хотел. Вы в это верите? А что я мог сделать? Дурака схватили за руку прямо в храме, откуда он пытался вынести какую-то реликвию. Чуть ли не саму Великую Мэри. И чем я мог помочь? Магическими пассами и проклятиями на головы судей? Конечно, я связался с нашим консулом. Конечно, я исхитрился и вышел на влиятельных стариков. Я предлагал баснословную цену за живого Фирса. Но это индейцы. Они, в отличие от наших, неподкупны. А послать спецназ на выручку я попросту не успевал. Вы ведь понимаете, я еще и официальный приказ отдать не мог. Это превышение служебных полномочий. Только по личным каналам. Ну не было тогда свободных специалистов, все заняты. А снимать их с другого задания… под каким предлогом, простите? Да, я смирился. Это не я виноват, что Фирс доигрался. Теперь еще этот Люкассен… Он мне сразу не понравился. Не знаю, как он втерся в доверие к Рублеву. Честно говоря, я вызывал его для другого задания. Но поглядел — и передумал. Послал другого человека. А этого поставил на обычный маршрут. И нате вам! А ведь я хотел просто отправить его назад… У него на лбу было написано — пират. Большими буквами. Вот зачем он пошел на Саттанг? Пакет ему якобы от меня передали? И кто этот пакет видел? Да, я отдал ему приказ. Как раз на середине пути, когда окончательно удостоверился, что он ненадежный человек. Приказал срочно возвращаться на базу «Кромвель». Вот то, что было. И что вы хотите найти на Саттанге? Доказательства его невиновности? Я вам говорю — у меня есть доказательства виновности. Есть копия того приказа, который отдал я и который был нарушен. Вам этого мало?
Как удобно, однако, врать — если уверен, что все улики сгинули на Саттанге. Фирса казнили, пирату Люкассену не поверят — ведь он никто и звать никак. Похоже, Ежи Духанофф как минимум умный парень — если его командующий не знает, где могила Фирса Ситона и кто такой Максим Люкассен. Небось, сейчас доволен, как слон в речке: так подставил генерала!
— Я ничего не решаю. У меня есть приказ. В отличие от Люкассена, я намерена выполнить его. Вы дадите корабль?
Мимору насупился.
— Нет. Я же говорю — меня слишком поздно уведомили. А у меня тут не личный космопарк. Есть планы работы. Все корабли на боевом дежурстве. Через четыре недели будет корабль. Можете подождать. В конце концов, Люкассен уже мертв, от задержки на месяц ровным счетом ничего не изменится.
— Что ж, — я встала, — спасибо за аудиенцию, сэр.
— А над моим предложением все-таки подумайте. Я про должность замнача.
— Непременно. У меня будет достаточно времени на это — пока я буду ждать обещанный вами корабль.
— Да, — Мимору просветлел. — Конечно. Четыре недели. Фрегат второго класса, отличное суденышко. Обращайтесь.
Я с трудом вытерпела рукопожатие. И зачем генералу приспичило жать руку капитану? Переволновался, бедняжка.
Тот же адъютант отвез меня на космодром. Рейс на «Абигайль» был ночью, но повезло — шел транзитный корабль, которому не помешал лишний пассажир. Мне выделили удобную каюту, обещали кормить с экипажем и предоставить доступ к сети с борта.
Два часа спустя корабль стартовал.

* * *

Я совершенно не обязана разбираться, командующий дурак или предатель. Я тактический разведчик, а не аналитик. Для анализа информации есть специально обученные умные люди, а мое дело — вовремя стукнуть кому следует.
Я дождалась, когда корабль встанет на маршрут, и набрала код Алистера Торна. Связь была отличной — ну еще бы, в непосредственной близости от штаба округа.
— Здравствуй, Алистер.
Он посмотрел на меня оценивающе. В этот момент я поняла, насколько сильно он похож на Скотта Маккинби. А раньше мне казалось, что он уродился скорей в свою мать, Памелу Торн-Маккинби.
— Алистер, у меня проблемы.
— Ну еще бы у тебя и не было проблем.
Мне не понравился его тон.
— Я нахожусь здесь с миссией. В рамках подготовки я встретилась с командующим округа. Он отказывается выполнять приказ министра…
— Я в курсе. Редкий случай, когда я полностью согласен с Мимору. Несмотря даже на то, что цели у нас разные.
— Тебе придется объясниться.
— Строго говоря, не обязан. Я ну ни капельки не должен ставить тебя в известность о своих планах и, тем более, проводимых операциях. Тем не менее, учитывая твой характер, кое-что скажу. Какое задание ты получила? Установить обстоятельства смерти Максима Люкассена. Делла, на сегодняшний день у нас нет ни одного основания говорить о его смерти. В челноке, на котором он бежал с корабля, остались следы его крови. Но их не столько, чтобы с уверенностью говорить о смертельном ранении.
— И это, конечно, повод считать, что он жив? Он не мог умереть?
— Нет, конечно. Это повод говорить о том, что его бегство было инсценировкой. Как минимум двое его спутников живы.
— И почему, по-твоему, Макс до сих пор на Саттанге? Ты не хуже меня знаешь, что он-то оттуда выберется на счет раз. Хотя бы в силу знакомства с царем.
— Вот-вот. И я о том же. Может быть, тебя ждет?
— О! — я позволила себе ироническую усмешку.
— Конечно. Верную супругу, безумно его любящую, которая обеспечит самое главное — приведет корабль. Делла, о том, чтобы эту миссию поручили тебе, позаботился Ник ван ден Берг, двоюродный брат Макса. Я ни капельки не сомневаюсь, что ты точно знаешь, где искать «пропавшего». Ты получаешь от командования корабль, он ждет тебя на орбите, ты спускаешься и забираешь людей, после чего вы захватываете корабль и уходите в Эльдорадо. На Саттанге есть кое-что, представляющее стратегический интерес для Эльдорадо, а у тебя есть связи. Ты ведь помнишь свою последнюю миссию? Я видел твой рапорт. Тебя раскрыли. Ты ушла только потому, что тебе помог человек из хунты. Сын этого человека влюблен в тебя. Сейчас этот парень — третий в Эльдорадо и потенциальный будущий диктатор. Соперники есть, но если вы с Максом доставите объект, интересующий Эльдорадо, его победа обеспечена. Скажи, что это невозможно.
— Это глупо, Алистер.
— Аргумент просто убойный, — он засмеялся.
— Аргумент — то, что Макс князь. Неважно, княжество у него или у меня. В Эльдорадо ему не смогут предложить ничего, что было бы лучше.
— Как знать? Макс вообще-то славится вспышками бешенства, после которых он ничего не помнит. Да, вроде сейчас их нет. Но были же? Докажи мне, что во время такого приступа он никого не убил. Срок давности по убийству — двадцать пять лет.
— Ничего не выйдет. Убийство в состоянии аффекта, вызванного заболеванием головного мозга.
— Тогда его признают недееспособным. И право на княжество он потеряет железно.
— Оно останется у меня.
— Вы в разводе. И ваш брак, если вы поженитесь второй раз, не будет законным.
— Но это не помешает мне, к примеру, стать матерью наследника.
— И какой от этого прок Максу? Его-то в лучшем случае запрут в клинике. Надолго. В Эльдорадо он получит и деньги, и влияние. Да, куда меньшее, чем здесь. Зато на свободе.
Я покачала головой.
— Делла, любой непредвзятый следователь обратит внимание на ваши связи. И примет за основную версию, что вы в сговоре. Ник ван ден Берг за помощь забирает себе княжество — да, с виду они с Максом враги, но кто поручится, что это не игра? Ты получаешь любимого мужа, он — высокое положение в Эльдорадо. Я допускаю, что в этой игре два мерзавца используют тебя втемную. Отчего же не допустить. Но у тебя-то мозги должны быть! Ты сама не видишь?
— Не вижу, представь себе.
— Делла, в любом случае Макс — дезертир. Это-то бесспорно. Он самовольно покинул место службы. Если таковы были обстоятельства, то он обязан был приложить все усилия, чтобы вернуться. Времени прошло достаточно. Он мог добраться и до царя, и до нашего консула. То же самое относится к его спутникам. Никто из них не позаботился сообщить о себе.
— Не могут?
— И почему же? Они не в плену. Ни по официальным данным, ни по данным индейской разведки. Я запрашивал их почтарей. Делла, как минимум двое из четверых — на свободе. Их видели.
— И ты считаешь, что это повод отказаться от розыска?
— Я считаю, что было ошибкой поручить миссию тебе. Ты останешься здесь. На Саттанг полетит другой человек. Не менее подготовленный, чем ты.
— Уж не Ежи ли Духанофф рекомендовал его тебе? Я слыхала, он летал на Тварь, может, тогда и предложил свой вариант?
— Допустим. И что тебе не по нраву?
Я подняла левую руку, показав ленту на запястье.
— Вот это. Подарочек от Ежи. Надетый с нарушением всех норм законодательства, без приговора суда.
— А зачем приговор суда, это гражданская версия. Я имею полное право снабдить таким девайсом кого угодно. Кого угодно, кто рискует, например, потеряться в лесу. Или вляпаться в дурную историю.
— Ах это твоя работа.
— Делла, тебе мои объяснения кажутся недостаточными? Ты под подозрением. Скажи спасибо, что я решил вопрос так мягко. Мне нужно знать все о твоих перемещениях и встречах. Кстати, ты ведь хочешь доказать свою невиновность? Ты получила девайс, которым вполне можешь пользоваться в своих целях. Он удобен тем, что никто не заподозрит, будто ты ведешь передачу. Она дискретна. Запись идет постоянно и независимо от твоего чипа, поэтому засечь ее проблематично. Всякий раз, когда ты оплачиваешь покупку, любую покупку в любом месте страны, лента отправляет собранные данные. Имей в виду.
— Спасибо. Учту.
— Молодец.
— Ничего, что эту ленту надели мне без моего согласия, да еще и с применением силы? Это тоже по закону?
— Нет, — Алистер вдруг широко улыбнулся. — Совершенно незаконно. Не волнуйся, я уже устроил выволочку Духаноффу. Когда все закончится, ты имеешь полное право подать на него в суд. Я не отдавал приказа поступить с тобой именно так.
Я прикусила язык. Сейчас спорить бесполезно. Да и не стоит закатывать истерику, мол, меня обидели-использовали. Не те обстоятельства, когда истерика — хорошее оружие.
— Где ты сейчас?
— Возвращаюсь на «Абигайль».
— Вот и возвращайся. И сиди там. Меньше навредишь.
— Алистер, между прочим, у меня есть официальное место работы и связанные с работой обязательства. Я ассистент инквизитора. И действую в рамках заключенных договоров.
— Да, я в курсе, — отмахнулся Алистер с пугающей беспечностью. — Ты бы лучше спросила, где сейчас тот самый инквизитор. А он, между прочим, под домашним арестом. Действие его лицензии приостановлено, ведется следствие.
Я не поверила своим ушам.
— Ч… что?
— То, что ты слышишь, — Алистер подался вперед. — Август, кажется, решил, что в кругу равных ему все дозволено. Не знаю, что он вытрясал из Ника ван ден Берга, но Ник остался сильно недоволен его методами. Подал в суд.
— Давно?
— Достаточно. Думаешь, это все? Август еще и в Сенате выпендрился. От всей души. Сенат с правительством до сих пор опомниться не могут от его выступления. Как ты догадываешься, я поручил Ежи решить твою проблему именно в связи с этими событиями. Август как инквизитор больше не существует. А я на месте семьи очень серьезно подумал бы, не нужен ли нам другой герцог Кларийский. Надеюсь, дорогая, ты все поняла?
Меня хватило только чтобы кивнуть: дар членораздельной речи я временно потеряла.
Хорошенький разговор получился, ничего не скажешь. Но Алистер-то?! Каков говнюк…
Что предпринять, я не знала, но и не суетилась. Сначала надо долететь до базы. Не исключено, что меня арестуют прямо на космодроме, и это один расклад. Причем арестовать могут как по приказу Мимору, так и по приказу Алистера. Сильно сомневалась, что они заодно. Даже если цели у них одинаковые — исходим из худшего варианта, да? — все равно они враги. Будь у меня чуть больше времени и иные задачи, я могла бы сыграть на этой вражде. Времени, к сожалению, нет, и задача не предусматривает расследования деятельности что Мимору, что Алистера.
А если меня не арестуют, то расклад другой. В принципе, слова Алистера означают неофициальный домашний арест. То бишь он не может отдать формальный приказ о задержании меня. Думаю, не потому, что власти не хватает или повод отсутствует. Алистер — это контрразведка, контрразведка в любую секунду высосет повод из пальца и будет права. Как он верно заметил, достаточно и того, что я бывшая жена Макса, а Максу приписали государственную измену. Доказывай теперь, Офелия, что ты не заодно с предателем. Тем не менее, Алистер не спешил с решительными мерами. Хочет выманить на меня рыбку покрупней? Не исключено.
Зря он так. Не стоило ему использовать в качестве наживки опытного разведчика. Соблазн переиграть его, показав, кто из нас чего стоит, велик. Но я не поддамся ему.
У меня своя миссия. И я ее выполню.

* * *

— Делла, боюсь, вам надо уже что-то предпринимать.
Иноземцев выглядел озабоченным, и я прониклась.
— Сегодня ночью прибыл парень. Индеец, совсем молодой. Его нашел и прислал генерал Рублев, вам в помощь. Он без гражданства, перемещенный — родители уехали с Саттанга, когда ему было уже десять. Отлично знает язык, обычаи, правила вежливости. Всей душой готов помочь вам.
— Прекрасно. И где он?
— Он сейчас спит. Рейс был нелегким, да и прибыл ночью, так что парень отдыхает. Есть и вторая новость. Через двое суток с Твари прибывает Алистер Торн.
Ого. Вот это уже серьезно.
— Не буду скрывать, он велел задержать вас. Но это не приказ, он мне не командир, так что все неофициально. И с оговоркой, что вам не должны грубить. Из чего я делаю вывод, что запретить вам выполнить миссию никто не может.
— Вот именно.
— Я вот о чем подумал. Следующей ночью стартует большая научная экспедиция. У них в планах изучение Саттангской аномалии, есть все разрешения и так далее.
— О! — воскликнула я. — Фомичев! Как же я могла забыть!
— Вы там кого-то знаете?
— Да, одного из ученых.
— Это прекрасно. Видите ли, я шапочно знаком с начальником экспедиции. Это очень строгая дама. И очень правильная. Она ни за что не возьмет на борт ни контрабандиста, ни беглого преступника, ни тем более шпиона. Но вот тут я мог бы вам помочь — моей рекомендации она поверит. Если в экспедиции есть еще кто-то, кто вас знает и может засвидетельствовать, что вы не собираетесь вредить Родине, — замечательно.
— Когда?
— Как вы смотрите на то, чтобы сейчас?
Мы поехали в город. Начальница и правда выглядела строгой, но была, по сути, просто ответственной и деловитой, так что разговор с ней удался, тем более что присутствовал Фомичев, который мне неподдельно обрадовался. Прямо оттуда мы поехали на космодром и проследили за тем, как на корабль грузят челнок, обещанный Иноземцевым.
— Мы ждем вас в одиннадцать, — напомнила на прощание начальница. — Постарайтесь прибыть чуть раньше, тогда мне легче будет провести вас на борт. Ваш индеец — он как, вполне понятливый?
— Я еще не видела его. Но его выбирал генерал Рублев, лично.
— О, наслышана об этом вояке. Одного не отнять: в солдатах он толк знает. С офицерами, бывает, промахивается. А солдаты у него всегда безупречные. Хорошо, мисс Берг. До вечера.
— До вечера, — сказала я.

* * *

Моего индейца звали Тан. Обычное для них имя. Нативные индейские имена считались тайными, их нельзя было произносить — духи услышат и непременно навредят. Поэтому у каждого взрослого индейца был псевдоним. Традицией было мужское имя из трех-четырех букв, женское — из пяти-шести. Иногда они брали известные, человеческие имена, иногда — слова, звучание которых нравилось, а иногда — просто звучное сочетание нужного количества букв. Никаких значений в имена не вкладывали, даже если брали конкретное слово. Просто идентификатор.
Мой спутник оказался совсем молодым, почти мальчишкой. Наверное, еще не был женат. У индейцев любопытная традиция брачных связей. Они признавали постоянный моногамный брак, но в виде исключения. А нормой было многоженство. Достигнув определенного возраста, индеец предлагал какой-то женщине стать его женой. Спустя три года брал вторую жену, младшую. Спустя пять лет отдавал первую родственнику или другу. Через год после этого оставшаяся жена считалась старшей, а он брал новую младшую. Но такая простая система была доступна только состоятельным индейцам. У тех, кто победнее, система была понавороченней. Жен бывало по три-четыре, но у каждой — по два-три мужа. Как они различали детей, кто чей, непонятно, но отцовство тоже регулировалось традицией. Жених брал невесту со всем, что у нее есть, а значит, если она уже беременна, то и будущий ребенок будет числиться потомком ее актуального мужа. Никакого поражения в правах у таких полуприемных детей не было, ребенок вообще считался хорошим приобретением, а нисколько не обузой. Он же вырастет, станет помощником, а потом и добытчиком. А были еще пробные браки — как правило, для женщин старше сорока пяти и для мужчин старше семидесяти. Такая женщина могла стать временной женой, на год, для юноши не старше семнадцати лет, а такой мужчина на год-два брал совсем юную девочку. Но если он так поступал, то обязан был потом дать ее старшему внуку.
Перемещенные индейцы быстро отходили от традиции. Как правило, со старшей женой не расставались, но если средства позволяли — заводили себе еще одну или даже двух.
— Тан, ты женат?
— Нет, мэм.
Индейцы больше других инородцев сходны с людьми. Интеллектуально они нам точно не уступают. Чистокровный индеец легко получает полное школьное образование федерального уровня. Может и в колледже учиться, но это у инородцев в целом не принято. Чего ради здоровый лоб будет за партой сидеть? Пусть работает! Хотя богатые родители уже потихоньку начали перенимать наше отношение к возрасту. И все больше и больше инородцев появлялось в колледжах. Эльфы — полукровки и квартероны, а вот индейцы попадались и чистые.
Цивилизационно они от нас отставали, конечно. Вопрос, критично ли? На Саттанге была письменность, развитые ремесла — вплоть до обработки железа, — традиции, равные закону, и даже искусство. А еще полноценное государство: наследственная монархия, с массой пережитков родоплеменного общества, зато уже с традицией суда и налогообложением. В сущности, мы обогнали индейцев максимум на три тысячи лет. По сравнению с эльфами, отставшими на пятьдесят тысяч и замершими в развитии, или орками, отставшими на полмиллиона, — индейские три тысячи сущий пустяк. Три тысячи лет назад у нас уже были Гомер, Аристотель, Гиппократ и Венера Милосская. Римляне считались дикарями. А египтяне считали дикарями греков. Иудеи уже имели писаную Тору. Как вчера было. Смело можно считать индейцев братьями по разуму. Младшими.
И биологически они были совместимы с нами. Да и вообще они почти такие же. Пожалуй, если бы не богатое оволосение, — чем не люди? Шея, плечи, спина, ноги их были покрыты густым волосом. С подшерстком, между прочим. А вот на животе волос не было никогда. На шее и груди, от ушей через кадык до линии ключиц, у мужчин вырастал целый воротник. Сзади он сливался с волосами на голове. Воротник они холили и лелеяли, однако на федеральной службе мигом сбривали. Ниже ключиц волос скуднел, на уровне сосков вовсе исчезал и появлялся лишь в паху. И передняя сторона конечностей слабо покрыта шерстью. В сущности, видишь индейца сзади — ну медведь, и все тут. А спереди — человек как человек, только борода растет ниже подбородка. Мужчины и женщины одинаково рослые — около ста восьмидесяти сантиметров, — стройные, гибкие, очень подвижные. Половой диморфизм выражен если только в густоте волоса: у женщин его почти не было, а перемещенные индианки часто сводили шерсть полностью и наслаждались, когда их путали с человечками. Ну еще, пожалуй, в сложении — типичный индеец производил впечатление очень плечистого мужчины.
Тан выглядел как типичный перемещенный. Воротник он брил начисто, щеки тоже сверкали белизной — индейцы чаще всего рыжевато-песчаной масти, а она подразумевает очень светлую кожу. Что у него на спине, под одеждой не видно, но я подозревала, что и там волос нет: шерсть хорошо хранит запах, а от Тана почти не пахло. Слабо-слабо. Если не принюхиваться, моментально привыкаешь и перестаешь замечать.
— Мне сказали, ты родился на Саттанге.
— Да, мэм.
— Почему твои родители переехали?
— Духи поощряют тех, кто путешествует, мэм.
— Называй меня по имени, хорошо?
— Хорошо, Делла. Раз ты разрешила, я скажу тебе: на Саттанге нельзя говорить настоящее имя. Духи сильны. Им не интересно, что происходит здесь, но на Саттанге они видят и слышат все. Тебе следует взять еще одно имя.
— Это не настоящее.
— Ты очень предусмотрительна, Делла.
— Я знала, куда лечу.
— Это правильно. Надо чтить традиции того места, куда едешь. Так меня учили.
— Я уважаю ваши традиции. И чтобы я по незнанию не сделала ошибку, генерал Рублев отрядил тебя. Ты молод, но ты должен давать мне советы, как не оскорбить Духов.
— Я сделаю так, Делла. Я знал коммандера Люкассена. Он был хороший человек. Он никогда не говорил, что индейцы — животные.
— Какие ж вы животные? Люди, просто выглядите иначе. И мы, бывает, та-ак выглядим, что лучше и не глядеть…
— Коммандер Люкассен так говорил. Он знал, что мы, индейцы, умные и дальновидные. Он слушал наши советы.
— Ты вот что скажи, Тан: как тебе эльфы? Я слыхала, вы их не выносите. А мне они нравятся.
— Мне не нравятся эльфы. Они угодливые, вороватые, никчемные существа. Индейцы не уважают слабых. Но есть два вида эльфов. Люди мало о том думают, а мы знаем. Есть эльфы такие, как я сказал, их большинство. А есть другие. Они вроде эльфийской знати. Повыше ростом и смелые. Высокие эльфы — они из родов хороших охотников. Если эльф охотник, он не слабый. Таких мы уважаем.
— Что ты сказал бы про эльфа, чистого эльфа, который пошел служить в армию, честно отслужил снайпером, и кстати, неподалеку от Саттанга?
— Он высокий или низкий?
Я показала — чуть пониже меня.
— О, это очень высокий. Знатный.
— Он в четвертом поколении перемещенный.
— Ничего не значит. От предков зависит. Если предки охотники, значит, ели много мяса. И добывали его. А мясо бывает с когтями, зубами, рогами и копытами. Смелость нужна. Потомки охотников всегда рослые и смелые. Такому я не дал бы в жены ни сестру, ни дочь, ни жену. Но если бы он пришел в мой дом и попросил еды — я накормил бы его. И сказал бы: завтра мы пойдем на охоту вместе. Ты хочешь взять в команду такого эльфа?
— Нет. Его убили в прошлом году. Он не попросил бы у тебя родственницу в жены — он женился на человечке, растил детей. Не воровал и зарабатывал один на всю семью.
— Хороший эльф. Надеюсь, его убил не индеец. Это было бы некрасиво.
— Человек.
— Совсем некрасиво. У тебя много таких друзей?
— Нет, не очень. Есть еще один — но он не человек и не эльф. Квартерон. Прекрасный стрелок и безудержный охотник.
— Четвертушки всегда умные получаются. Они берут лучшее от двух родов, всегда. Я знаю одного орка — у него дедушка индеец. Он умный. В моей школе учился и окончил ее. Сейчас телохранитель. За очень большую плату служит. У него ум, как у дедушки-индейца, а сила и ловкость — как у орков. А Кер, который с коммандером Люкассеном пропал, взял в жены Санту. У Санты бабушка — оркушка. Санта ничего не боится и умеет ходить так тихо, как умеют только орки. И умная. Очень умная. Большая удача была Керу, что он в жены ее взял. Красивая. Волосы белые совсем. Квартеронов от эльфа не видел. Наверное, должен быть умный, как человек, и хороший охотник, как эльф. Если бы он пошел с нами и слушал меня, как надо вести себя на Саттанге, я показал бы ему хорошее место для охоты и пошел бы с ним.
— Тан, это какой-то вежливый оборот?
— Да. И нет. Вежливость в том, чтобы так сказать и потом так сделать. Духи не прощают, когда говоришь и не делаешь.
— Понимаю. Тебе сказали, как умер коммандер Люкассен?
— Да, Делла. Сказали. Мы найдем его тело, отвезем в священное место, попрощаемся с ним и отомстим за его смерть.
— Я хочу, чтобы его похоронили дома. Там, где он жил до армии. Там живет его семья, там похоронены его предки.
— Это хорошее место, — уважительно сказал индеец. — А там ходят посторонние, которые могут оскорбить память мертвых?
— Нет. Это большой дом из камня, называется склеп. Он заперт, и туда могут войти только родственники и друзья. Еще священники.
— Я помогу тебе. Тогда коммандер будет спать спокойно. А потом я найду убийц и скормлю их самым жадным Духам.
— Я сама отомщу.
Тан посмотрел на меня с восторгом. Кажется, он решил, что я знаю толк в пытках.
— Ты тоже будешь мстить?
— Он был моим мужем. Давно.
Тан посерьезнел.
— Женщины не мстят. Но… Ты смелая женщина. Тебе можно. Если ты будешь мстить, я пойду с тобой, и тогда твоя месть будет совсем праведной. Но по нашим законам женщина, которая мстит, потом никогда не становится женой.
— Я не хочу другого мужа.
— Тогда ты все верно делаешь. Тебя совсем не приходится учить, ты почти все знаешь.
Нет, не знаю, подумала я.
Я просто не слишком обременена гуманизмом.

* * *

Мы стояли у челнока. Фомичев переминался с ноги на ногу, чувствуя неловкость. Ему отчего-то казалось, что он принял слишком малое участие в моей судьбе. С другой стороны, он устал бояться — пограничников, патрулей, словом, всех, кто имел право досмотреть корабль и мог бы обнаружить на нем лишних пассажиров и дополнительный челнок.
— Через минуту, — сказал Фомичев, получив из рубки сигнал о готовности.
— Увидимся, — сказала я.
— Да, не прощаемся, — как-то очень скованно ответил он.
Я насторожилась: помнила, что Фомичев провидец.
— Что-то не так?
— Да нет… — Он пригладил волосы на макушке. — Нет. Просто мне кажется, для вас это будет очень трудной миссией. Неоправданно трудной. И опасной.
— Николай, если вы как провидец подозреваете, что я погибну, — так и скажите.
— Да в том-то и дело. Я не знаю. Это слишком далеко и туманно. Но смерть будет рядом с вами. Очень близко. Я в таких ситуациях советую отказаться от затеи. Потому что провидец чувствует вероятность, а не стопроцентное будущее. Бывают подвижки. И не всегда в желательную сторону. Примерно месяц — еще терпимо. А потом вероятность уже угрожающая.
— Спасибо, — сказала я. — Учту. Я не самоубийца. Просто риск — часть моей профессии. Не беспокойтесь. Я уверена, мы с вами еще увидимся. Удачи!
— И вам тоже, — пробормотал он, отступая.
Мы с Таном погрузились в челнок.
Фомичев быстро ушел, а перед нами распахнулся шлюз. Я люблю эти моменты при высадке — когда под тобой открывается планета в голубой ауре атмосферы. Несколько минут невесомости — а потом начинается работа. Долгий спуск, за время которого ты успеваешь осознать, что воздух умеет быть твердым.
В полном молчании мы падали в атмосферу Саттанга. Потом челнок встряхнуло, поволокло в сторону. Ну, поехали. Я ввела в бортовой компьютер координаты места, где предположительно видели спутников Макса. И повела маленький хрупкий кораблик.
Час спустя мы сели.

* * *

— Кажется, нам не доверяют, — сказала я, когда мы снова уселись в челнок.
Нужную деревню мы отыскали быстро. Собственно, ее нашел бы и ребенок: едва ли не самый крупный населенный пункт в радиусе двадцати километров. Но разговора с местными не получилось. Индейцы неприязненно косились на нас, на нашу военную форму, на оружие. Вождь, с которым мы пытались найти общий язык, на вопросы ответил уклончиво. Да, у него была младшая дочь. Да, отдал ее замуж за пришлого индейца. Да, у дочери был раб-чужак. Нет, он не знает этого индейца, И никто ему не советовал быть с ним радушным. Нет, никаких общих знакомых с ним нет. Совсем чужой. Да, пришел со старшей женой. Выглядели? А обычно выглядели. Как все. Нет, женщина была не с белой шерстью. Обычная женщина. Почему отдал? Потому что обычай такой. Мужчина дал хороший выкуп, два золотых кольца. В деревне за эту девушку все равно никто не дал бы хорошего выкупа. Потому и отдал. Куда ушли — не знает.
— Да. Нас сочли плохими людьми, из тех, кто поселился на Большом Поле. Хотя я слыхал, что среди них нет ни женщин, ни индейцев. Они крадут для потехи женщин в деревнях, но не дают им оружие и быстро убивают. Но еще один старик сказал, что им помогают какие-то индейцы, они живут не на Поле, где-то далеко. Поэтому пришлым тут не верят.
— Но при этом вождь твердит, что отдал дочь замуж за вовсе незнакомого мужика. Отпустил неведомо куда и даже не интересуется ее жизнью. Наверное, он считает, что я вовсе не разбираюсь в ваших обычаях.
— Такое бывает, — сказал Тан. — Но в маленьких, совсем отсталых деревнях. Если в семье много женщин, их отдают любому, лишь бы взял. Может быть, дочь была плохая.
— Может, и так… — протянула я. — Ладно. Зайдем с другого боку. Давай-ка глянем на этих плохих парней с Поля. Может, они вполне вменяемые люди и что-то знают.
— Ты в это веришь?! — с ужасом спросил Тан, которому местные уже расписали в красках землян с их замашками.
— Нет. Но полагаться на веру не имею права. Нам нужны только факты.
Я не имела иллюзий насчет ребят с Большого Поля. Дик сказал, это «черные археологи». Среди таких парней нет ангелов. С другой стороны, они вовсе не обязаны быть кончеными мерзавцами. Люди не любят тех, кто роется в могилах, и склонны приписывать им все мыслимые пороки.
Тан насупился и промолчал. Я подняла челнок как можно выше, на восемь километров. Отличная высота для тех, кто желает осмотреться. Аппаратура у нас не самая сильная, но для наших задач ее хватит вполне.
До базы археологов оставалось двадцать пять километров, когда я поняла, что индейцы не преувеличивают, а преуменьшают пороки землян. У меня не было никакой возможности уклониться от снаряда, выплюнутого зениткой. Вот так, без предупреждения, без переговоров — пальнули, и все. Хотя отлично знали, что на челноке могут лететь только земляне.
Я успела дать команду катапультироваться. Нас с Таном выбросило одновременно, долей мгновения позже челнок опорожнил багажник, а еще через полсекунды в него пришел снаряд. Я падала, не спеша раскрыть парашют, и видела, что Тан последовал моему примеру. Если по нам открыли стрельбу, то парашют становится удобной мишенью. Пусть думают, что мы трупы, трупы не надо добивать.
В пятистах метрах над землей парашюты раскрылись автоматически. Я засекла направление, куда снесло ветром наш багаж. Терять его нельзя, там оружие. Хуже не придумаешь, чем остаться посреди саттангского леса с голыми руками.
Приземлились мы точно в заросли. Тан запутался в парашюте, мне повезло больше. Хотя, конечно, оба мы потеряли купола. Я с тоской глядела на деревья, в вершинах которых осталось столько непромокаемой ткани. Какая шикарная палатка получилась бы из парашюта! Но купола не снять. Придется ночевать под открытым небом. Ну или строить шалаш из веток. Местные деревья в этом плане не внушали особой радости: преобладали хвойные, с оголенными от старости нижними ветвями. На костер сгодятся, на укрытие — нет.
Багаж мы разыскали лишь к вечеру. Грузу повезло меньше, чем нам: от удара о землю контейнер рассыпался, и часть вещей посыпалась в ручей. Оружие не пострадало, а вот аптечка уплыла. Как хорошо, что свои специфические лекарства я хранила в вещмешке!
Мы развели костер, поужинали концентратами. Таблетки для очистки воды были в аптечке, и я с сомнением поглядывала на речную воду. Проточная, выглядит неплохо, пахнет даже вкусно. Но кто знает, что в ней найдет простейший анализатор? Тем не менее, без воды не обойтись. Мы вскипятили литр в маленьком котелке. Удивительно, я довольно много работала в поле, но впервые мне пришлось воспользоваться стандартным набором для выживания. Ужасно неудобная вещь — походный котелок из стандартного набора. Но другого нет.
На рассвете я сверилась с картой, которую хранила на браслете. До базы археологов двадцать семь километров. Конечно, никаких переговоров я вести не собиралась, но мне нужна была отправная точка. Искомые пришлые индейцы могли находиться там — в плену или добровольно. Ну а почему бы нет, в конце концов, они могли надеяться улететь на их корабле. Да что вообще мы знаем о тех индейцах?
На закате мы встали на ночлег. Здесь были выходы очень старых гор, и Тан нашел приличную пещеру. Пещера оказалась кстати, потому что пошел дождь.
Я сидела у самого выхода, смотрела в костер. Мой деланый оптимизм перешел в стадию стойкого равнодушия. Говорить не хотелось. Я разглядывала контролирующую ленту на своем запястье. Зачем она понадобилась Алистеру Торну? Не мог же он всерьез подозревать меня в измене. Не мог и считать, что я такая дурочка, позволю использовать себя втемную. Так зачем?
И тут меня осенило. Ну да, это единственное объяснение. Лента не причиняла вреда, не могла искалечить. Она всего лишь собирала информацию. И позволяла моментально отыскать меня. Умная пыль дорого стоит, но у меня есть знакомые, которым эти расходы — как семечки. Эти люди покупают дом, если собираются прожить где-то хотя бы три месяца, а не платят за аренду. Эти люди по планете летают на собственном самолете и держат на Лунном космодроме постоянный ангар для своей яхты. А самое главное — они в близком родстве с Алистером Торном и могут просто по дружбе попросить задержать меня.
Август. Август-Александер Пол Николас и еще двенадцать имен Маккинби.
Нет, в его действиях не было ничего противозаконного. Я формально его сотрудник. И если я вышла из-под контроля, он вполне может принять соответствующие меры. Для предотвращения разных неприятностей. Лента не военного или полицейского образца. Она гражданская. Такую можно надеть ребенку. А что Алистер приказал мне не покидать базу — так он тоже в своем праве. Он отвечает за порядок на этой территории. Он не обязан объяснять мне причины своих решений.
Я погладила ленту. Ладно, Августа я прощаю.
У него проблемы, сказал Алистер. Мама не горюй какие проблемы. Я могла бы написать Августу пару слов. Я не стала. А с Саттанга уже не напишешь — если только у тебя на орбите не висит корабль, обеспечивая связь. У меня корабля не было. Даже челнока уже не было. Ничего. Когда я пойму, что жить осталось считанные минуты, наговорю прощальное письмо прямо на ленту. Умная пыль запомнит мои слова…
Утром мы затоптали тлеющие угли и пошли к опушке, до которой оставался километр. Над головой звенели птицы, нас активно ели местные кровососы, разнообразию которых порадовался бы любой энтомолог. Когда между деревьями замелькали просветы, мы удвоили осторожность. И наконец, залегли, прикрытые лишь лиственным кустарником на самом краю леса.
Большое Поле выглядело страшно. Километров десять абсолютно голого пространства. Здесь, похоже, и раньше было негусто с крупной растительностью, а люди еще добавили от себя. Я видела пни. Здесь раньше были рощицы, которые просто вырубили под ноль ради хорошего обзора. До базы около полутора километров с нашей позиции, и на всем протяжении — ни кустика. Подойти незамеченным — дохлый номер.
Я дала максимальное увеличение на линзах. Да уж… Лагерь выглядел как крепость. Обнесенный двухметровой стеной, с вышками, с системой автоматического огня на периметре, с караульными. Нич-че себе археологи…
Снаружи торчали столбы. В их назначении сомневаться не приходилось: на двух висели индейцы. Мужчина и женщина. Их привязали за запястья и так оставили вялиться на безжалостном солнце. Никакой одежды. У мужчины в паху запекшаяся рана. У женщины в крови все, что ниже талии. Лиц не видно, они превратились в сплошную опухшую маску. Еще живые. Но даже если их сейчас снять, они умрут. Здесь нужен арсенал нашей медицины, а не допотопной индейской.
Мы с Таном переглянулись и молча отползли назад, в лес.
— Что дальше? — спросил индеец.
Я изучала карту. Похоже, остался единственный путь. Фомичев уверял, что у меня должно получиться. Если место достаточно мощное по энергетике и если я отброшу собственный скепсис.
А не получится — так не беда. Буду работать конвенционными методами.
— Туда, — я показала направление. — Попробуем нестандартные решения.
Тан встал и пошел первым.

* * *

— Дальше нельзя.
— Тан?
— Нельзя, — терпеливо повторил индеец. — Храм.
— Я знаю. Мне туда и нужно.
— Нельзя.
— Потому что я женщина? Или ты боишься, что я иной крови и оскверню святилище?
— Храм нельзя осквернить. Там живут Духи. Можно войти любому. Духи не выпустят.
— Но мне нужно обратиться к ним с просьбой.
— Нельзя.
— Совсем?
Индеец замялся.
— Можно, — сказал он неохотно. — Кто зашел в Храм, того Духи берут себе. Плохой человек — сразу съедают. Он быстро портится. Хороший человек хранится долго, всегда. Его не едят, ну если только голод. Хорошие люди — для обмена. Если ты — Дух и у тебя есть сто хороших людей, ты не узнаешь голода сто лет. Поэтому на хорошего человека можно много выменять. Один хороший человек стоит три плохих. Можно войти в Храм и попросить о чем хочешь. Возьми с собой одного хорошего человека или трех плохих. Оставь там. Тогда Духи поймут, что ты заплатила, и не будут тебя брать. Они возьмут то, что ты им принесла.
Он замолчал. Я ждала.
— Я хороший человек. Ты можешь войти в Храм со мной. Но хорошего человека нельзя заставить. Плохого — можно. Можно заставить, можно обмануть. Хорошего нельзя. Только сам. Я не хочу, ты не можешь взять меня.
— Да зачем я буду убивать тебя, можно подумать, в мире мало всяких мерзавцев.
Тан успокоенно выдохнул.
— Значит, мне нужно привести трех мерзавцев, — дожимала я, — и тогда я получу то, что прошу. Так?
— Если много просишь — тогда четыре.
— Хорошо. Достаточно просто привести или надо убить?
— Если не знаешь Слова, то убей. Тогда Духи быстрее поймут, что это для них. Ты можешь просто привести, ведь я буду с тобой, и я знаю Слово. Духи возьмут сами.
— А если не возьмут?
Тан задумался.
— Значит, Духи сытые. Тогда они могут и бесплатно помочь тебе.
— То есть для нас ничего не изменится? Наше дело — заплатить, а если Духи не возьмут плату…
— Да, — кивнул Тан. — Старики говорили, такое бывает. Что ты хочешь просить?
— Один человек научил меня видеть сны наяву. Я хочу, чтобы Духи показали место, где лежит Люкассен.
Индеец поцокал языком.
— Большая просьба, очень большая. Ты хочешь человека.
— Я хочу забрать то, что от него осталось. Тан, это нельзя назвать человеком.
— Нет, ты хочешь человека. Ты возьмешь то, что осталось, а с ним будет то, что Духи берут себе. Люкассен был хороший человек. Он стоит три плохих. Тогда три плохих за себя и три плохих за Люкассена. И три за меня, я знаю все Слова, чтобы поговорить за тебя с Духами. И еще я буду охранять твой сон наяву.
— И думаешь, все получится?
— Духи честные, — с гордостью ответил Тан. — Не обманывают. Никогда.
— Что ж, тогда наша задача становится чисто инженерной. Надо добыть девять живых негодяев и притащить их в Храм. Может быть, ты знаешь, где на Саттанге водится всякая сволочь?
Тан ощерился:
— Я не знаю. Но я знаю как выманить тех, кто засел в лагере на Большом Поле. Они точно мерзавцы. Но они твоей расы.
— Если бы индеец совершил преступление, ты пожалел бы отдавать его людям?
— Нехорошо отдавать другому своего сородича. Я не оставил бы его безнаказанным, нет. У нас тоже есть суд. Но если бы до наших стариков было далеко, я убил бы негодяя сам. Или отдал бы людям. Но у вас плохой суд, вы всех жалеете.
— Здесь нет нашего суда. И вашим старикам я людей отдавать не хочу. Я думаю, будет справедливо отдать людей не старикам, а Духам.
— Да, очень справедливо.
— Так мы и поступим.
— А еще их не надо тащить. Мы покажемся из лесу, они сами пойдут. Они войдут за нами в Храм и не выйдут, потому что не знают, сколько надо платить Духам. Они придут, мы заплатим Духам, и Духи отдадут нам Люкассена. Три за одного — это хорошая мена, честная.

* * *

Мы бежали так, что со склонов сыпались каменные ручьи.
До границы храмовых земель оставалось полкилометра.
Накануне мы забросили нашу поклажу на храмовые земли. Тан уверял, что украсть оттуда нельзя. Местные и шагу не сделают. А пришлые не смогут уйти. Религия религией, но Тан служил в армии, и я подозревала — дело не во всесилии Духов. Похоже, храмовая стража хорошо защищает свою территорию. Стража быть должна, ведь кто-то же убивает случайных путников.
Десять. Десять отборных мерзавцев. Полевая пехотная форма без знаков различия, хорошее оружие. Мерзавцы, точно мерзавцы. Тан сказал, они появились тут пару лет назад. С неба упали. Засели как медведь в берлоге. Не брезгуют радостями оккупантов — ограбить индейца, живущего на отшибе, изнасиловать его женщин, пожечь на дрова священное дерево. Мы вышли на опушку, я дала неприцельную очередь в сторону лагеря. Оттуда донесся шум, на дороге показалась машина. Готово. Погнались.
У них был классический наземный пикап, большой, почти грузовик. Двое в кабине, восемь человек в кузове. Вооружены до зубов. Я практично думала: как хорошо. Жизни — Духам, снаряжение — нам. И машина. Правда, у меня не хватало веры во всесилие Духов, и я подозревала, что снаряжение придется добывать своими руками. Так что впереди нас ожидала другая инженерная задача: убить всех. По пять на нос. Будь я молодым лейтенантом, мне бы все это казалось чертовски увлекательным.
Есть! Мы пересекли храмовую границу.
Дорога делала петлю. Можно и срезать, хоть дух переведем. Но тогда есть риск, что подонки остановятся, рассыплются по лесу — искать нас. Лови их потом, ага, и тащи поодиночке на алтарь.
Темная громада Храма вынырнула из лесу внезапно. Вот еще густая, почти непроницаемая для глаза поросль — и уже поляна, скала, а к скале прилепился Храм, сам похожий на скалу. Не снижая скорости, мы нырнули под входную арку, в последний миг заметили, что вниз ведут ступеньки, сумели не скатиться кубарем. Тан громко прокричал что-то на своем языке и повел за собой. Лабиринт переходов, низких лазов, галереи и мостики над высоченными подземными залами, и передо мной открылся, видимо, алтарь. Круглая пустая комната, в сводчатом потолке — отверстие для дневного света. Черная от времени статуя, убей не видно кого. А храм-то, ребята, давно заброшенный. Нет здесь никаких служителей. Эхо подхватило наше шумное дыхание и отразило от стен многократно.
Я посмотрела на Тана.
— Дальше что?
— Жди.
— Будет какой-нибудь знак?
— Обязательно. Я сказал Духам, что мы привели для них плохих людей. Мы услышим, когда Духи их возьмут.
— Сдается мне, надо будет помочь Духам взять их.
— Не-ет. Но если плохие люди быстро бегают, они могут прибежать сюда раньше, чем Духи возьмут их. Тогда мы будем защищаться. Это можно.
Я огляделась. С двух сторон от входа были удобные ниши. Похоже, именно ими и пользовались стражники лет пятьдесят назад, прячась, чтобы убить путника. Повозила мыском ботинка по каменному полу. Грязно, и вполне возможно, что от крови.
— Первых берем по-тихому, ножами, остальных валим как получится. Но помни, что здесь кошмарное эхо.
Тан кивнул.
Мы встали в ниши, зажав ножи.
Было тихо.
Я закрыла глаза и сосредоточилась. Глупость, конечно, но что мы знаем о работе мозга? Духи, мысленно шептала я, отдайте Макса. Если надо, я вам приведу еще жратвы, там ее полным-полно.
В абсолютной, могильной тишине вдруг раздался вопль, второй, потом сочный чвак — и снова тихо. Только издали донеслось нежное «кап, кап». Я скосила глаза на Тана. Он стоял бледный, зажмурившись.
— Тан, — шепотом позвала я.
— Они взяли их.
— Духи?
— Да.
— Как?
— Там ловушка есть. Колодец. И плита над ним. Они вступили на плиту, она качнулась, кто-то закричал. Тогда плита опрокинулась и раздавила их. Это были настоящие мерзавцы. Только совсем плохих людей Духи берут так.
— Надеюсь, что стоили они как обычные подонки. А то сейчас выяснится, что они идут по шесть за одного и кого-то из нас не выпустят.
— Тогда я попрошу Духов подождать, а ты приведешь из лагеря еще таких. На машине съездишь. Это быстро.
Где-то высоко над головой грохнули два выстрела.
— Это снаружи, — сказал Тан. — Звук приходит через окно в потолке. Значит, в Храм вошли не все. Но Духи взяли и тех, кто остался снаружи. Я говорил тебе, что Духи не отпускают.
— Какие-то они у тебя слишком прогрессивные. Нет чтоб кровь высосать или отравить — стреляют!
— Может быть, они заставили двоих выстрелить в себя или друг в друга.
В зале внезапно стало темно. И я услышала чье-то дыхание. Шумное, глубокое. Жуть взяла такая, что я до боли сжала кулаки.
— Эй, вы! — крикнул потолок. — Живые есть? Двое, кто бежал от машины! Вы с Земли? Сейчас у алтаря? Ждите там, я вас выведу!
И опять стало светло. И тихо.
— Тан, по-моему, это не Духи. Это самый обычный человек, даже не индеец.
— Как знать.
— Да как ни знай. Он на федеральном говорит без акцента. Как бы это не была ловушка… Мы ж не знаем, сколько человек из погони погибло, а сколько выжило.
— Никто не выжил. Я… я слышал этот голос. Раньше.
Я заметила, что Тана трясет. Подумала, что надо бы как-то успокоить парня. А как успокоишь, если его охватил религиозный ужас?!
Шаги я услышала минуты через три, а Тан еще раньше. Потом по полу запрыгал светлый кружок — пятно от фонаря. У самого входа пятно застыло.
— Вы тут? — позвал голос. — Выходите.
У меня остановилось сердце. Я тоже слышала этот голос. Раньше.
— Да выходите же! Я с Земли. Застрял на этой чертовой планете. Мое имя — Максим Люкассен.
Тан глядел на меня, в его глазах сиял священный восторг. Чудо! Духи отдали мертвеца!
— Слушайте, парни, если боитесь — оставайтесь там. Выход завалило. Второй выход вы в жизни не найдете. Не верьте, оставайтесь. Вы сдохнете через несколько дней от жажды.
Я крепко зажмурилась. Наверное, я сплю наяву. Ну и хрен с ним, буду спать дальше.
Я отклеилась от стены и вышла в проход.
— Максимиллиан ван ден Берг, тебя когда в последний раз били по морде?

* * *

Он был похож на чудовище. На грязное, заросшее бородой до глаз чудовище. На басмача, какого-то душмана. Абрека. Душегуба. Только глаза остались прежними. Изумленные голубые глаза, сиявшие на медной от загара коже.
— Делла? — переспросил он хрипло. — Господи, Делла?!
Тан с ужасом поглядел на меня. Кто-то произнес мое настоящее имя! Быть беде.
Со всей любовью, какая была в моем сердце, со всей силой истосковавшейся души я заехала Максу по роже.
После третьей пощечины он попятился, закрылся свободной рукой — во второй был автомат.
— Ах ты мерзавец, — с невыразимой нежностью шипела я, оскалив зубы. — Ах ты скотина.
— Делла, прекрати, — бормотал Макс. — Делла, ну пожалуйста.
Ага, щаз, уже прекратила. Я, может, столько лет мечтала отлупить его как щенка. Сдачи он мне, конечно, не давал. И даже не отбивался. Только начал хохотать. А потом бросил автомат и сгреб меня в охапку, поднял и закружил. Наверное, смотрелось глупо — два человека, грязных и потрепанных, ликуют у подножия индейского алтаря…
— Делла. Делла, — повторял Макс. — Господи, Делла. Как я тосковал по тебе… Делла.
— Паршивец, ты хоть знаешь, что тебя уже похоронили?!
— Да наплевать…
— И в измене обвинили!
— А-ай, какое мне до всего этого дело…
В нише у входа стоял Тан, опустив руки и вытаращив фиолетовые индейские глаза. Молчал, боясь упустить хоть мгновение чуда. Подлинного чуда.
— Пойдем отсюда, — наконец сказал Макс.
— А то поедем? — предложила я. — Мы сюда десяток бандитов заманили, вроде все сдохли, надо бы стволы и машину забрать.
— Машину туда не подгонишь. Ничего, сюда все равно никто не сунется. Гиблое место, — Макс рассмеялся. — Как ты догадываешься, я позаботился, чтобы репутация гиблого места у этого храма укрепилась.
— Ты придурок, тебя ж индейцы порвут, если поймают здесь.
Макс отмахнулся:
— Они сюда даже носу не кажут. Сюда могут залезть только отморозки вроде твоего парня. Как его зовут?
— Тан.
— А отморозки нам лучшие друзья. Ну, идемте. Здесь два шага буквально. Если знать дорогу.
Макс повел нас в подземелье. Тан оглядывался и стискивал зубы, но вскоре заинтересовался: снизу было отлично видно устройство ловушек. Поплутав по подвалам, Макс в полной темноте безошибочно нащупал лесенку, поднялся и распахнул низкую дверь. В глаза ударило солнце.
Мы были на заднем дворе. У каждого храма есть задний двор — там жрецы размещают свое хозяйство, которое стоит прятать, чтобы оно не затмевало блеск религиозных церемоний. Двор окружала высокая каменная стена, что мне понравилось. Мы обогнули главное здание, и нашим глазам открылся домик. Деревянный, старый, чуть покосившийся, но достаточно просторный, чтобы принять под крышу несколько человек.
Нас уже ждали. Широкогрудый, казавшийся даже немного коренастым индеец лет сорока, белокожая и беловолосая индианка чуть помоложе. Совсем юная яркорыжая индианка, очень смущенная. Бородатый худой мужчина неопределимого возраста. И некрасивая, грубо сложенная, с тяжелым низом женщина.
— Делла, — коротко представил меня Макс. — И Тан, ее помощник.
Женщине я не понравилась сразу. Ну понятно почему: зачем ей соперница? Тут двое таких шикарных мужиков, а она единственная женщина их крови. В этих условиях многие думают: плевать на внешность, когда выбирать не из кого. Любая корова за красотку сойдет. И нате вам, появляюсь я.
Макс прошел в дом мимо нее, хлопнув по плечу чисто дружески, словно она была бесполая. Беловолосая индианка улыбнулась мне, по-земному протянула руку:
— Я Санта. Это Кер… — она показала на коренастого индейца, потом на юную девушку: —…и Моника. Кер мой муж, Моника — его младшая жена. У нас есть фамилии, нам помещик придумал, когда отпускал служить в армии. Если ты захочешь их знать, скажи.
— Гай Верона, — представился мужчина. — Адвокат.
Удивительный народ эти юристы. Ты его из навозной ямы достанешь, и он первым делом представится: здрасте, вы только что вытащили из дерьма не кого-нибудь, а целого адвоката.
— Наслышана, — кивнула я и пояснила: — Я знакома с Диком Монро.
— Да, неприятная история с ним вышла, — согласился Гай Верона.
— Не знаю, успокоит вас или взволнует, но Дик вас не забыл.
Мужчина ответил короткой улыбкой. В улыбке радости было больше, чем страха. Черт, а Дик отлично разбирается в людях…
В избе все выглядело обыденно — большой стол посередине, углы отгорожены занавесками, хлипкой стенкой из сплетенных прутьев выделена комнатушка. Готова спорить, что в комнатке спал Макс. Князь может жить в казарме, но — в офицерской. А от солдат он постарается дистанцироваться. Хотя бы символически.
Молчаливая Моника принялась таскать с уличной кухоньки горшки, пока Санта расставляла тарелки. Я с изумлением унюхала запах каши.
— У вас тут даже крупа есть?!
— А мы вообще неплохо ладим с местными, — ответил Макс. — Ты одна?
— С Таном, — удивилась я.
— Да нет, я не то имел в виду. Честно говоря, в храме ждал, что вот-вот из-под земли вырастет Маккинби и прочитает мне занудную нотацию.
Почему-то мне было неприятно упоминание Августа. Точней, неприятно, что Макс отозвался о нем так насмешливо.
— Я больше не работаю у него.
Макс поразился так, что несколько секунд молчал.
— Не понял. Погоди, он тебя выгнал? Или что? А-а… черт. Извини. Совсем забыл, что я оставил тебе доверенность. Конечно, ты ушла из-за этого.
— Нет. Княжеством занимается Скотт Маккинби-старший. А я вернулась в армию. Меня восстановили в звании.
— Ого… Ну, рад приветствовать вас, капитан Берг.
— И здесь я не сама по себе. Меня отправили искать твой труп, потому что две группы уже погибло.
— Ох ты черт… А они, наверное, сунулись на тот материк? Куда мы поначалу сели? Там больше часа находиться нельзя, если жить охота. Потом объясню.
— Макс, — я подалась вперед, — пока тебя не было, многое переменилось. Ты не поверишь, как мало тебе придется объяснять мне. И как много — мне объяснять тебе. Я не поняла одного: чего тебя понесло на Саттанг? Ты ведь еще на «Абигайль» понял, с кем — и чем — имеешь дело.
— Потому и понесло, — кивнул Макс. — Иначе я не смог бы предотвратить.
Санта разложила обед по тарелкам, все сели. Женщина, которую мне забыли представить, была той самой Идой Рафферти — навигатором со сложным характером. Характер она уже показывала, усевшись напротив Макса и сверля его взглядом.
— А я все понял даже не на «Абигайль», — рассказывал Макс. — Еще на Тору. Когда мне загрузили триста голов этого сектантского отребья. Я не знал всего задания. Привез груз на Тору, мне дали пакет. Ага, дозаправиться на «Абигайль». Там я получил второй пакет — рейд на Саттанг. Я взял список своих пассажиров и выяснил, что никто из них никогда не числился не то что в контингенте Тору, а в армии вообще. Шесть морд в федеральном розыске — после побега из тюрьмы. Еще за четверыми гоняются полиция с федералами — там убийства и грабежи. Я походил по базе, навел справки. И сообразил, на что меня подписывают. Ну так, примерно. Понятно, что будут брать груз, на котором еще кровь не обсохла. Ладно, думаю, выкрутимся. С Кером поговорил — он меня поддержал. Я на всякий случай систему бескосмодромной посадки вынес и прилетел сюда. И мне их вожак приносит очередной пакет. Я охренел, когда вскрыл. Мы не ведем войну с Саттангом. И я не собираюсь отвечать за гибель мирных жителей и грабеж. Сказал этому деятелю, что он никто, он левый, и с чего я должен верить, что приказ не поддельный? Он за пистолет, я тоже. Со мной были Ида, Кер и Санта. Когда пробивались к спа-спалубам, нас обстреляли. Мы, правда, тоже не церемонились. Санта осталась на ногах, она нас вывезла. Еще и заложника взяли. Заложник нужен был, чтобы погоню со следа сбить. Сели на том материке. А я знал, где там лежит старый челнок. Заложнику по затылку дали, чтобы не отследил нас, и ушли. Эти звери, на крейсере, помыкались-помыкались на орбите, сесть не смогли. Улетели несолоно хлебавши. Я, понятно, уже в таком положении, что терять нечего, надо добывать доказательства, потому что Мимору на форменную государственную измену пошел. Теперь я охочусь за доказательствами, а они охотятся за мной.
Ида рассматривала меня очень хмуро.
— Самое лучшее доказательство — что ты живой. Ладно, Тан кинет сообщение по индейской почте, корабль за нами придет максимум через неделю.
— Не спеши, — осадил меня Макс. — Куда он сядет-то? Ты учти, что банда его собьет. У нее чего только нет в тамошних катакомбах.
— О как. Нет, я знаю, что у них зенитка, мой-то челнок сбили. Но корабль?..
— О чем и речь. Но у меня есть кое-что на такой случай. Наш челнок в порядке, просто горючки нет. Мы с Идой смотались в горы, там есть старый корабль. Его можно поднять. Уйдем на нем. Сбить его проблематично, горы загораживают. Надо только сообразить, как до него добраться, потому что пешком мы тысячу километров не пройдем.
— Не проще в город? Все-таки триста, не тысяча.
— К консулу? Он обязан сообщить патрулям, кого отправляет. А патрули доложат Мимору. И какая звезда станет нашим крематорием, я не возьмусь и гадать.
— Тоже верно. А тот пикап, что у храма остался, подойдет?
— Как минимум до середины пути — точно. О нем и подумал. Но лучше бы разжиться чем поудобней. Например, горючкой для челнока. Он маленький, но я в два приема всех перетащу.
— Если банда сбивает, может, лучше по земле?
— Да фиг они меня собьют. Тебя сбили, потому что ты не была готова. А я-то знаю. Я про этих ублюдков много чего знаю. Одного только не понял: что за груз я должен был забрать. Он там, в лагере, но что это — без малейшего понятия.
— Завтра помозгуем, — решила я. — Сегодня отдыхаем, завтра за дело.
После обеда Макс спросил:
— Ну что, ты же хочешь, чтобы я сбрил эту бороду?
Я рта не успела открыть, вместо меня ответила Ида:
— Кто тебе сказал? Ничего подобного я не хочу!
Макс удивился.
— Сбрей, конечно, — очень спокойно сказала я. — Хоть на человека похож будешь. И на кой черт ты постригся?!
Макс смерил меня гневным взглядом и ушел. Я отправилась проверять, что у них с удобствами. Помыться — только во дворе, зато есть теплая вода. Здесь же, во дворе, Макс пристроился бриться. Я нашла чистое ведро, сбросила одежду. А что? Это армия. На крыльце тенью застыла Ида.
— Ты похудела, — заметил Макс.
— Это рабочая форма.
— Ничего, вернемся — я тебя снова откормлю.
Он строил мне глазки с каждой секундой все откровеннее. А я была не против. Черт подери, он жив. Он жив и даже здоров. Он похож на чудовище, но быстренько сбрасывает с себя эту грязную шкуру.
— У нас проблема, — обронил Макс незначительным тоном, когда мы, чистые и влажные, сидели в избе, а за окном темнело. — Нет свободной постели.
Ида смертельно побледнела.
— Теоретически могу положить тебя с Идой или какой-нибудь женой Кера.
— А на практике я буду спать с тобой.
— Тогда чего мы ждем?
Макс распахнул дверь своей комнатушки:
— Прошу, княгиня!
— Макс, какая я княгиня? Я твой временный управляющий.
— В моей постели ты — всегда княгиня.
И я почему-то вспомнила, именно сейчас вспомнила, что точно так же Макс сказал в первую нашу ночь. Я не знала тогда, что он князь, и фраза выглядела как шутка. Такое чуть ироничное уважение к партнерше. А месяц спустя я стала княгиней уже без шуток.
Макс пропустил меня вперед, зашел сам и плотно притворил дверь. Опустил ладони мне на плечи, и я почувствовала себя маленькой. Он нежно гладил меня, целовал за ухом, а я мечтала сорвать с себя одежду и оседлать его. Даже без предварительных ласк. Хотела просто ощутить его в себе.
Он поймал мою волну. Я сдирала с себя куртку, пока Макс расправлялся со штанами. Потом он толкнул меня на кровать. Я села на край, широко разведя ноги. Макс встал на колени, одним мощным движением вошел в меня. Я ахнула, обвила его руками, потерлась сосками о заметно волосатую грудь.
— Дел, не спеши так, я же соскучился по тебе, — шептал Макс, — ну что ты, я же тоже хочу… я так мечтал… я нежности хочу, а ты как норманн в захваченной деревне…
— Я тоже хочу тебя, и прямо сию секунду, ну Макс, успеем еще понежничать…
Три часа спустя мы все еще не спали. Макс, опираясь на локти, скользил во мне — уже медленно, с глубокой чувственностью. Я ласкала его затылок с непривычно короткими волосами, обнимала бедрами, удерживая в себе на самых сильных толчках. Макс склонился над моим лицом, осыпая его мелкими, нежными поцелуями.
— Делла, милая, родная моя, — шептал он. — Дел… я люблю тебя…
Я отвечала. Конечно. Завтра наступит завтра. А сегодня мы вместе.
— Делла, какую же ошибку мы совершили, что разошлись… да черт с ним, с твоим Маккинби, мне надо было купить дом по соседству, и дело с концом, Господи, какой я был дурак, что отпустил тебя… Дел, я эгоист, но я просто умер в тот день…
Губы, его губы. Ласковые, требовательные. Его руки. Его горячее тело, к которому я старалась прижаться еще крепче. Его запах. Его шепот.
Уснула я прямо под ним — он, наскучавшись, никак не мог насытиться. И как мы к утру не склеились намертво, до сих пор не понимаю.
А утром идиллия кончилась, так и не начавшись.

* * *

Она рыдала всю ночь. Я ненавижу таких баб. Елки-палки, она ж навигатор, офицер. Она ударилась в слезы, едва за нами с Максом закрылась дверца его комнатушки. Пока мы занимались любовью, я ни на что не обращала внимания. Потом, уже засыпая, я дала себе волю понять, что это за звуки раздаются за перегородкой. Понятно, что слышала я их с самого начала, но имею я право хоть изредка становиться глухой?
Иде Рафферти было глубоко наплевать, что своими рыданиями она мешает спать всей группе. Она выставила свое мелкое женское горе напоказ. Ее бросили. Пусть теперь все увидят, как ей больно. И вот же наградил ее Господь здоровьем — проснувшись на рассвете, я опять услышала рыдания.
Я кое-как выползла из-под Макса, подобрала с пола одежду — свою и его. Прошла через избу, даже не оборачиваясь в сторону лавки, на которой ничком стенала Ида. На крыльце застыла, в очередной раз восхитившись красотой индейского рассвета. Потом слева послышался легкий шум, и я пошла на звук.
Индианка Санта стирала в корыте. Увидев меня, оценила сверток в руках, жестом показала на второе корыто. Я налила воды из колодца, нашла кусочек мыльного корня и принялась за стирку. Индианка искоса следила за мной.
— Я говорила ей, — обронила она без приветствий. — Говорила: если хочешь быть женой, возьми его рубашку и постирай. Так делают все женщины, которые хотят быть женами. Она ответила: так делают ваши самки, а я человек и офицер, коммандер сам отнесет свое барахло в прачечную, пусть стирают машины.
— Я тоже человек и офицер, — равнодушно уточнила я.
— Но ты стираешь. Поэтому ты — жена.
Я промолчала.
— Он часто смотрел на твою фотографию. Я спросила. Коммандер мало говорил с людьми, но с нами, индейцами, говорил больше. Он сказал — жена. Я вижу, что ты и вправду жена. Ида хотела, чтоб он на ней женился. Но она презирает нас. И что? Теперь она плачет, а ты стираешь рубашку мужа.
— Не думаю, что даже стирка спасла бы ее мечты.
— Кто знает? Если бы она была умной, она была бы другой. Почему бы тогда и коммандеру не глядеть на нее другими глазами?
— Санта, а ты ведь не перемещенная, как написано в твоем досье.
— Нет, — с гордостью ответила индианка. — У нас много имен, поэтому бывает, что нас путают. У меня есть сестра, двоюродная. Санта было ее имя. А я родилась в поместье. На Хорде. Наш помещик был хороший человек. Я ходила в школу одиннадцать лет.
— То есть у тебя еще и полное общее образование?
— О да. Я была завидная невеста. Лучшая в нашей деревне. Кер был лучшим женихом. Когда он объявил на празднике, что хочет взять жену, все девушки в деревне стали бегать за его рубашками. Так принято. Выбирает мужчина, но если девушка хочет, чтобы он не пропустил ее, надо прийти на рассвете, взять его рубашку с веревки у двери, постирать и повесить у своего дома. Он придет обязательно и рассмотрит, кто хочет быть его женой. Девушки в деревне вставали очень рано и бегали наперегонки — кто первая успеет взять его рубашку.
— Но женился он на тебе.
— Да. Он решил это до того, как объявил, что хочет жениться. Но я все равно стирала лучше всех. Я все умею, что должна уметь жена, хотя моему отцу говорили — зачем ты даешь дочери учиться, она загордится и перестанет делать то, что должна жена. Мой отец — умный. Он сказал: не загордится. Так и вышло. По обычаю, Кер мог отдать меня в жены своему дяде еще три года назад. А он не отдал. Я с ним восемь лет. У нас есть сын и дочь, оба ходят в школу. Кер уже дал клятву, что не отдаст меня другому мужу, мы вместе навсегда. Когда мы сюда прилетели, было трудно, и я сказала: Кер, нам нужна еще одна жена. Кер ответил — хорошо, выбирай. У нас принято, что если муж дал клятву не отдавать старшую жену, то она выбирает ему младших жен. Кер сказал: ты сама знаешь, как выбрать умницу, а я хочу, чтобы она была красивой, но не такой, как ты, потому что ты особенная. Я выбрала Монику. Моника — это ее новое имя, я сама придумала, на свадьбе. В деревне она считалась глупенькой, но я-то знаю: мы вернемся на Землю. На Земле Моника будет умненькой, ведь там от жены нужно другое. Моника должна уметь служить в доме вельможи. И я подумала: она красивая, но не похожа на меня — Керу понравится. Еще она умеет шить по-индейски, умеет как никто, и если Кера возьмут на службу, Моника станет шить для жены вельможи и его детей, и они будут особенные. Люди любят быть особенными. Еще Моника знает наши травы и умеет ухаживать за красотой. Она пригодится в богатом доме, где будет служить Кер. Да, она совсем не ходила в школу, потому что жила на Саттанге. Ну и что с того? У нее есть раб, ее приданое. Он научил ее языку, и все еще учит ее всему, что должна знать индианка на Земле. Моника говорит на федеральном, учится читать, считать и писать, а еще Гай объясняет ей законы. У нее есть ум. Она подрастет и будет славной женой. И вот поди ж ты: все подруги в деревне над ней смеялись, только Моника будет жить так, как им и не снилось. И ведь не в рабстве — а на службе за деньги. За деньги служить не стыдно. И почему? А потому, что послушала меня, а не своих подружек.
— Санта, а ревности у вас совсем нет?
— Как же нет? Конечно, есть. Она везде есть, где есть глупость. Ведь ревность — она от того, что ума недостает. Я умна, и я правильно выбрала младшую жену своему мужу. Ему жену, себе — сестру. Так умно. Поэтому между нами нет ревности. Вот Ида — та всегда ревнует. Даже к нам, индианкам, хотя все индианки видят — коммандер не женится на женщине другой крови. Я говорила Иде: ты все неправильно делаешь. Но разве она будет кого-то слушать? Она думает, что умная. А умный всех послушает. Глупец — нет. Она хороший пилот, но очень глупая женщина. Когда мы нашли этот дом, Ида стала говорить, что Духи хотят жертвы, и всем сказала, что пойдет к алтарю, пусть Духи возьмут ее и спасут коммандера. Она так громко говорила, что коммандер пришел в ее комнату ночью, лишь бы она успокоилась. Она и успокоилась. Коммандер был очень недоволен. Потом привык, но не женился. Я подумала: Ида просто не умеет стирать, но твердит, что это унижает ее, и ночью она тоже ничего не умеет. Она вообще ничего не умеет. Но чтобы над ней не посмеялись, она твердит, что всех презирает.
— Бывает, — согласилась я с прохладцей. Черт бы подрал индейскую этику, согласно которой мне выложили эту историю. Санта считала, что Макс не совершил ничего предосудительного, но я должна знать, кто набивается ему в младшие жены.
— Тебе надо это знать, — Санта словно мысли прочитала. — Потому что если ты не разрешишь, коммандеру нельзя взять Иду в младшие жены. Не разрешай. Пусть найдет другую. Ида не хочет работать. Зачем тебе такая? Она будет сидеть на лавке и говорить глупости, а все будут уважать ее как жену, хотя всю работу будешь делать ты.
Я успела развесить выстиранное на солнце, пока Санта бесхитростно вводила меня в курс событий. Индейское солнце жгучее, и когда пришло время завтракать, все уже высохло.
На крыльцо выползла опухшая Ида. Лицо уже и на лицо не похоже, но по-прежнему мокрое от слез. Шумно всхлипнув, она сообщила в пустоту:
— Как мне плохо… я, наверное, умру…
Если кому тут и было по-настоящему плохо, так это мне. Макс никогда не отличался верностью, мы несколько раз ссорились из-за того, что я заставала его с другой женщиной. Я привыкла воспринимать его невоздержанность как данность. Ну вот такой он человек, не способен ограничиться одной партнершей. Все бы ничего, но его любовницы и разовые подружки непременно пытались выяснить отношения со мной, а Макс обыкновенно самоустранялся, мол, бабы сами разберутся. И я, конечно, не ждала, что в армии он станет жить аскетом.
Но Ида Рафферти меня подрубила. Макс, как и все представители его сословия, имел какие-то предрассудки, которые заканчивались на пороге спальни. Макс мог склеить принцессу и нищую, причем в один день. Но прежние его подружки были привлекательны. Среди них встречались талантливые музыкантши и художницы, хваткие бизнес-леди и опытные брачные аферистки. Были милые простушки и дамы с учеными степенями. Не обязательно яркие красотки, но всегда, как говорится, с изюминкой. Со смыслом. А вот таких, как Ида — никаких, — извините, не было, Макс их просто не замечал. Да, по словам Санты, Макс спал с Идой вынужденно. Из-за ее шантажа и от общей безысходности. Но, простите, кому мы врем? Мужчина не сможет овладеть женщиной, если совсем не хочет ее. Значит, хотел.
И это открытие заставило меня иначе посмотреть на Макса. Любил ли он меня? Сомневаюсь. Если мужчине настолько безразлично, с кем спать, он не способен любить. А слова… я тоже их много знаю. И умею составлять в красивые фразы. Макс относился ко мне как к вещи. Как к своей собственности. Неважно, каковы ее свойства — лицо, характер, жизненные цели, — Максу важно держать ее при себе. И только. Потому что, как большинство мужчин такого типа, он больше всего боялся оказаться брошенным.
А я? Любила ли его? Сейчас я сомневалась уже и в этом. Мне было неполных девятнадцать, когда мы поженились. Макс был самым красивым и самым желанным из всех. Наверное, я была увлечена им, увлечена до слепоты. Но разве это любовь?
Почему-то мне подумалось, что даже Дик Монро, гордившийся своим бездушием, по-своему любит меня. Любил тогда, когда вчерашняя школьница оказалась в его постели, любит сейчас. Дорожит мною. Сочувствует, старается помочь. Мы долго не виделись, мне донесли, что Дик очень-очень мною недоволен, я ведь бросила его. Но при встрече он сказал: «Делла, у меня есть кое-что интересное для тебя». И то, что он поведал, было не просто интересно — крайне важно. Макс считал, что меня должны интересовать только наши отношения, причем в определенном ключе — когда мы снова обвенчаемся. Ругался, когда выяснялось, что у меня другие приоритеты. Но ничего не менял. А Дик твердил — Делла, я к тебе хорошо отношусь, мы были друзьями, это ценно, — но ни разу не заговорил о возобновлении романа. Притом давал понять, что я нужна и интересна ему. А ведь он знал сотни женщин, половина из которых была намного красивее меня. А что Макс? Ничего. Его не волновало, чем я дышу.
Зря я понеслась через всю галактику спасать его. Проклятье, когда ж я научусь слушать Августа… Мне стало больно, когда я вспомнила его. Очень больно. Наверное, Август с его гениальными мозгами с самого начала понял, что Макс жив и превосходно может выбраться сам. Не сказал мне — как обычно, потому что не было доказательств. Август терпеть не может делиться предположениями. И неважно, что его предположения, как правило, совпадают с истиной на сто процентов. Август не мог знать, что здесь есть старый, но исправный корабль. Но зато он знал, что мне здесь делать нечего. Мне нисколько не было обидно из-за того, что Август намного умнее меня. Мне было стыдно, что я так поступила с ним. Я ведь его предала. Вот его — предала. Я же знаю, как он зависим от ближайшего окружения, как тяжело переносит малейшие перемены. И пусть он не видит во мне женщину. Ей-богу, когда в тебе видят человека, совершенно неважно, хотят ли тебя.
Я дура, я просто дура. Рядом со мной был прекрасный человек. Очень сложный. Очень глубокий. Один из немногих, кто действительно заслуживал — быть понятым, принятым и одобренным. Если кто и стоил душевных усилий, так это Август Маккинби. А я променяла его на иллюзорную мечту. Обиделась, как школьница, что меня отвергли. Притом, что меня толком и не отвергли. Просто объяснили, что мной дорожат, но это не любовь. Это дружба. А я не умею дружить. Права была Мелви, сказав, что я слишком маленькая. Не умею еще понимать ценность дружбы. Верю в романтические сказки. Ищу какой-то неземной страстной любви. И того не понимаю, что любовь определяю по словам и позам. А ведь истинные чувства очень негромкие. Зато сильные и надежные. Как Август…
Из-за угла, куда потащилась Ида, донеслись странные звуки. Кажется, ее рвало. Но как-то натужно, неестественно. Санта подняла голову, прислушалась, потом вернулась к домашним хлопотам.
— На ранчо у моего деда служил объездчик, — ровным тоном сказала я. — Старый и мудрый. Он в таких случаях говорил: не хочешь срать — не мучай жопу.
Санта согласилась.
Ида, придерживаясь за стену, вышла к крыльцу. Выглядела она еще хуже, чем пять минут назад. Но на лице появилось странное выражение — то ли злорадства, то ли торжества.
— Мне было плохо, — объявила она. — И вчера тоже. И позавчера. Просто я ничего не говорила, не хотела беспокоить. Я поняла: наверное, я беременна. От коммандера. Он благородный человек и не бросит женщину, которая носит его ребенка. Пойду, скажу ему об этом.
И быстренько шмыгнула в дом. Мы с Сантой переглянулись.
— Не повезло тебе, — только и сказала индианка. — Если беременна, ей надо замуж. Коммандер должен найти ей мужа или жениться сам.
— Она не захочет другого мужа, ты же слышала.
— Да мало ли чего хочет она? Ты можешь запретить своему мужу жениться на ней.
Я пожала плечами:
— Санта, у нас другая мораль. И в ней я — его бывшая жена. Мы развелись много лет назад. Он вправе жениться на ком захочет.
— А зачем тогда ты ходишь к нему в постель?
Я помолчала. Потом рассмеялась:
— Хороший вопрос. Действительно — зачем?
Санта собрала еду для завтрака.
— Индианки такие же, — негромко обронила она. — Ты не думай. Мы не умнее вас. Моя сестра пошла с парнем до свадьбы. А он не сдержал обещания. И что? Мой отец срочно искал ей мужа. Не успел найти. Она уехала на другую планету, где вообще индейцев не было, никаких. Родила сына. Так и живет там. Ни с кем из родственников не общается. Я была молодая, думала — ей стыдно. Потом поняла: это нам должно быть стыдно. А она не простила нас, потому что мы ее бросили. Коммандер рассказывал про тебя, еще когда мы были на базе. Называл женой, говорил, что любит. По-нашему — он дал слово. Если он женится на Иде, значит, он нарушил данное тебе слово. Мы не будем уважать его за это.
— Санта, прекрати. Вы не родня ему, вы его подчиненные и должны судить о нем по тому, как он командует, а не как обращается со своими любовницами.
Санта пофыркала. Потом заглянула мне в глаза:
— Ты умная женщина, Делла. Ты знаешь: если мужчина плох с женщинами, он и с подчиненными будет жестоким. Дома, на базе, у коммандера не было женщин, никаких. Он дружил с Идой Рафферти, но не ходил к ней ночью. Другие офицеры унижали индейцев, говорили, мы обезьяны. Еще одни называли нас говорящими медведями, из-за шерсти на спине. Хотя наши лица — такие же, как ваши, они совсем не похожи на медвежьи морды. Коммандер Люкассен был не из таких. Он говорил одинаково с людьми и с индейцами. Он не смеялся над нашими обычаями. Но он никого не жалел, никогда. Когда Кер согласился лететь с ним, я сказала: хорошо, мы сильные, мы сумеем. Зато мы получим рекомендацию для службы в богатом доме. У нас закончился контракт, пока мы были в рейде. Сейчас мы без службы. Коммандер сказал, что даст рекомендацию, когда мы вернемся. Мы хотим служить у вельможи. Тогда Кер пошлет нашего сына в колледж и даст хорошее приданое для нашей дочери. Мы уже служили в армии много, у нас есть пенсия. Надо думать о детях. Если у нашего сына будет диплом, он найдет себе хорошую службу и не будет десять лет жить в армии. Он получит гражданство. Поэтому мы согласились. И что же? Коммандер в пути якшался с пассажирами, а нам сказал, что они бандиты, нам с ними не нужно. Потом нам пришлось стрелять в них. Мы прилетели сюда. Кер сказал: надо сходить в деревню, к почтарю, — пусть сообщит за небо, что мы здесь. Индейский почтарь есть в любой деревне, и за небом тоже. Да, почтарю запрещено говорить с людьми. Но он скажет другому индейцу, или полукровке, или даже квартерону. Тогда тот доложит генералу Рублеву, что мы здесь, и генерал пришлет корабль. Генерал Рублев — хороший человек и хороший офицер.
— Да, я видела его.
— Но коммандер сказал: нет. Он сказал, что мы должны больше узнать про людей с Большого Поля. Мы с Кером пошли говорить в деревни. А он полетел в горы, с Идой. Потом вернулся, сказал, что мы застряли на Саттанге и надо устраиваться, спасатели придут не скоро, если придут. И тогда я поговорила с родней. Я нашла Керу младшую жену. Потому что выжить здесь без большой семьи — нельзя. Я боялась, что, когда мы пойдем на свадьбу, коммандера узнают. А ведь его искали. Но он не пошел на свадьбу. Вместо того он снова полетел в горы. Мы вернулись, привели Монику и Гая. И он вернулся, с Идой. Он ничего не сказал нам. А вчера я услышала, что они нашли корабль. Он далеко, но мы взяли бы кобыл у родни Моники и уже прошли бы половину пути. А то и весь. А мы сидели здесь. Ради чего? Кер говорит, коммандер готовится отнять краденое у банды, что на Большом Поле. Но, Делла, я похожа на глупенькую? Да, я просто стюард, но с военного корабля. В случае потери интенданта я должна временно заменить его. Поэтому стюарды изучают все нормативы по личному составу, вооружению и расходу боеприпасов. Я точно знаю, сколько нужно людей и оружия, чтобы решить задачу. Нашими силами — не решается. Мы не можем ничего отнять у банды. Так зачем мы сидим тут? А ты говоришь — хороший офицер. Глупый он офицер. Умный не пойдет на опасность, если точно знает, что не сможет одолеть ее.
— Значит, вы не все знаете о его ресурсах.
— Да уж, — согласилась Санта. — Все знает только Ида. Ей коммандер верит. Потому что она его крови, она его любит и все для него сделает. Моника много молчит, а вчера сказала мне: коммандер подбивал ее поговорить с отцом. У Моники отец — вождь. Коммандер хочет собрать мужчин, дать им оружие и пойти на банду. Где же это оружие? Я его не вижу. Так неправильно: нельзя утаивать важное от соратников.
— Санта, ты ведь еще утром хвалила его.
— Нет, я не хвалила. Я тебя хвалила, а про него ничего не сказала, плохого или хорошего. И еще я сейчас слышу, что он проснулся. Он не поставил Иду на место. Это плохо. Он говорит с ней ласково.
Из избы вышмыгнула Ида и быстренько юркнула за угол. В толстых пальцах она сжимала какие-то коробочки. Еще минута — и появился Макс. Совершенно голый. Он спокойно ополоснулся водой из ведра, потом взял с веревки свои вещи и оделся.
— Делла, — позвал он меня, — кое-что произошло. Я еще не знаю наверняка, сейчас Ида уточнит. Но я надеюсь, что ты отнесешься к происшествию разумно. Санта, ты долго еще будешь тянуть с завтраком?!
И ушел. Санта поглядела на меня, я промолчала.
Из-за угла выплыла Ида. Сияющая и горделивая. Ну, все понятно.
— Я ношу ребенка, — объявила она. — Пойду, обрадую коммандера.
Когда она удалилась, Санта вздохнула, а я спросила:
— Санта, у вас что, есть тесты на беременность?
— Да, в аптечке были. Когда мы уходили с крейсера, я взяла побольше лекарств, ведь коммандер и Кер были ранены. На Иде не было ни капельки крови, но она твердила, что тоже ранена, в психику, и поэтому ничего делать не станет. Тогда я схватила большой ящик и сунула его в челнок. Там много лишнего, но у меня не было времени выбрасывать его. Тесты там были, я помню.
В избе поднялась суета. Выскочила Моника, испуганно стрельнула оленьими глазами в мою сторону и присела за плечом Санты.
— Делла, ты понимаешь по-нашему? — уточнила Санта. — А то Монике трудно много говорить на федеральном.
— Понимаю, но не все, конечно.
— Ничего, Моника жила в деревне, она знает не так уж много слов. Моника, говори.
— Коммандер попросил меня уйти. — У Моники была быстрая, журчащая, чрезвычайно приятная на слух речь. — Он хочет поговорить наедине с Идой. Зачем, я ведь плохо понимаю, что она болтает. И кто же будет накрывать на стол? Завтракать пора. А Кер и Гай там. Гай спит еще, вот лентяй! А Кер сказал, что не пойдет никуда, потому что Санта забрала его рубашку стирать, он не может выйти голым. Пусть ему дадут рубашку, тогда он сможет уйти. Но коммандер сказал, что пусть тогда лежит в постели и залепит уши воском, потому что ему надо поговорить с Идой, и в это время никто не должен приходить в избу. И послал меня сказать вам об этом.
Санта выпрямилась во весь свой немаленький рост и подбоченилась.
— Он — послал?! Да как он смеет приказывать мне на земле моих предков!
Она успела сделать буквально два шага к крыльцу, когда показался Макс. В руке он держал очень знакомую мне коробочку. И вид имел прокурорский.
— Делла, — сухо позвал он, — нам надо поговорить. Очень серьезно.
— Говори, — я пожала плечами.
— Ты не хочешь отойти?
— Нет. Говори-говори, что уж тут скрывать.
— Тогда изволь объяснить мне, что это такое, — он продемонстрировал коробочку.
Ишь ты, губы поджал, глаза мечут молнии, ни дать ни взять — оскорбленное величие. Оскорбленное в лучших чувствах и до глубины души.
— А я должна знать, что это?
— Обязана, — выплюнул Макс. — Ида случайно задела твой мешок, и это выпало оттуда.
Та-ак. Извините, из моего мешка ничего не могло выпасть случайно. Я барахло пакую профессионально, так, что его можно швырять, из него даже пылинки не вылетит. Ничего не потерялось даже после катапультирования из челнока, с высоты в восемь километров.
— Макс, а кто позволил Иде копаться в моих вещах?
— Оставь Иду в покое. Я хочу знать, что это значит, — отчеканил Макс. — Ида сказала, это лекарство от бесплодия. Очень сильное. Ты что, бесплодна?
— Да, — равнодушно ответила я.
Он покачал головой. С тем характерным для эгоистичных людей выражением, которое сообщает вам, какая вы сволочь.
— Значит, ты лгала мне. Столько лет. Ты лгала мне в глаза. Все это время. Ты знала, что я хочу детей, что мне нужен наследник. И собиралась за меня замуж. Как ни в чем ни бывало!
Я приподняла брови:
— Я? Собиралась за тебя замуж? Макс, ты в своем уме?
— Ты обязана была сказать мне!
Понятно. Слышит он только себя. А для себя он все решил. Что я паршивка и негодяйка. Сейчас еще скажет, что я обманом выманила у него княжество. И загнала бедненького на Саттанг своими интригами.
Да-да, и церковь тоже я разрушила.
— Не обязана. Это мое личное дело.
— Значит, так. — Он оглянулся, убедился, что Ида за плечом не торчит. — Пока она не слышит… Я обещал ей жениться. Не женюсь, конечно. Родит — заберу ребенка. Обвенчаемся и будем его воспитывать.
— А ты меня не забыл спросить, хочу ли я с тобой венчаться? И воспитывать ребенка Иды?
— Да какая тебе разница? Раз сама родить не способна, будешь воспитывать чужого. Потому что мне нужен наследник.
— Дай сюда, — я показала на коробочку.
— На кой? Она пустая.
Тут я оледенела.
— То есть? А где таблетки?
— Понятия не имею. Делать мне больше нечего, как искать твою химию. Где просрала, там и ищи. Все поняла? И не вздумай трепать нервы Иде. Мне нужен здоровый и доношенный ребенок. Точка.
Я медленно встала.
— Ты обещал ей жениться? Вот и женись. Про меня забудь, пожалуйста.
Макс скривил губы.
— Истерики-то устраивать не надо, — посоветовал он. — Посиди тут, остынь. Чтоб я больше твоих выкаблучиваний не видел.
Я подошла вплотную. Макс и не подумал отстраняться, чтобы я могла войти в дом. Что ж… Два коротких уда-pa — в бедро и в подбородок снизу — и Макс сверзился с крыльца. С надлежащим грохотом.
— Поздравляю с помолвкой, коммандер Люкассен, — насмешливо сказала я, глядя на него сверху вниз. — Вы сделали прекрасный выбор. Навигатор Ида Рафферти — идеальная жена для вас. Именно то, чего вы достойны.
Макс не ответил, разумеется. Я вошла в избу. За столом горделиво восседала Ида Рафферти и наворачивала из миски вчерашнее мясо. Одна, как королева. Ну да, она беременна, ей надо. Остальные могут и подождать с завтраком, покуда она тут свои личные дела утрясет.
На полу было грязно, в пыли попадались довольно крупные, с миллиметр, светлые кусочки. Я нагнулась, проверила. Ну да. Мои таблетки. Старательно растоптанные. А мешок, оставленный в комнатушке Макса, сейчас валялся под окном, вывернутый наизнанку. Немногочисленные вещи раскиданы.
Ида таращилась на меня с вызовом. На ее низком лбу отчетливо читался срок, который я получу, если уделаю заведомо беременную женщину, не угрожавшую моей жизни.
В такие моменты понимаешь глубинный смысл фразы «Закон суров, но это закон». До дрожи понимаешь, до мурашек по спине и металлического привкуса во рту. Почему Закон охраняет эту тварь? А потому что он суров.
В избу вошли Санта и Моника с горшками и тарелками. Санта заглянула за занавеску, бросила туда сверток с одеждой Кера. Я спокойно собирала в мешок свои манатки.
— Так тебе и надо, — с удовольствием произнесла Ида. — Ты шлюха. Это тебя Господь наказал за то, что на чужих женихов вешаешься. Ты развратная тварь. Я честная женщина. Я пошла к хирургу и сделала клиторэктомию, чтобы не быть развратной, как ты. Я отдала коммандеру свою девственность. И ношу его ребенка. Я заслужила эту награду. Я буду женой благородного человека и матерью его наследников. А ты — никто. Знаю, знаю, что ты мечтаешь, как бы довести меня до выкидыша. Попробуй мне только слово сказать — засужу. Тюрьма — отличное место для таких, как ты.
Тут мне, пожалуй, слегка полегчало: стало не больно, а противно и горько. Ну свихнулась баба, что с нее возьмешь. Еще через секунду я оценила ситуацию как профессионал: черт побери, ребята, у нас большие неприятности. С нами сумасшедший, а мы на чужой территории. Псих непредсказуем, он может нас всех подставить под удар. Случись такое в диверсионной группе, командир был бы вынужден действовать, что называется, по обстановке. Если можно накачать человека наркотой и оставить лежать в тихом месте, а на обратном пути подберем, это почти нереальная везуха. А реальная жизнь означает устранение проблемы — со скупой мужской слезой по возвращении на базу, всеми положенными воинскими почестями и убедительной легендой о потере бойца. Надо ведь пенсию родственникам оформить.
В психику ее, значит, ранило. Ну-ну.
— Ты плохая женщина, — вдруг старательно выговорила Моника. — Ты всех унижаешь. Я тоже беременная. И я не твоя служанка, а ты хочешь мне приказывать. Теперь я тебе приказываю: замолчи.
Ида, выплевывая ругательства, поднялась. Она была хоть и ниже, зато в три раза шире Моники. Я успела схватить индианку в охапку и оттащить, и смачный удар деревянной миской пришелся по моему плечу. Я развернулась, перехватила Иду за запястье. Она визжала и осыпала нас площадной бранью. На помощь подоспели Кер и едва проснувшийся Гай, они оттащили Иду.
И только тут изволил заглянуть Макс.
Увидел меня, «все понял», гневно сдвинул брови.
— Твоя женщина бьет мою жену! — возмутился Кер. — Если Ида твоя жена, скажи ей сам!
Макс растерялся. Зато Ида ощутила поддержку. Она мигом объяснила Керу, что он никто и звать никак, недочеловек, обезьяна, вчера с дерева спустился, а она — будущая мать и офицер. Он обязан обращаться с ней вежливо, и не сметь прикасаться своими грязными лапами, это оскорбление ее достоинства…
— Ида, помолчи, я разберусь, — сказал Макс.
Я тоже все поняла. Обняла плачущую Монику и повела ее наружу, к ручью. На берегу мы сели на бревнышко, Моника доверчиво ткнулась лбом в мое плечо и замерла, всхлипывая.
— Я тоже беременная, — шептала она по-индейски. — Я плохо говорю по-вашему, ну и что? Кер взял меня в жены, теперь я беременная, хорошо. Санта добрая, жалеет меня. У нас женщин жалеют, только когда живот большой уже, а так — не жалеют. А Санта говорит, мне мало лет, надо жалеть, а то скинуть могу. Мне повезло, что у Кера такая славная старшая жена. А Ида совсем не жалеет. Я вчера воду несла, а она на крыльце отдыхала. Я ей говорю — отойди, я воду несу. А она мне говорит, что ждет коммандера, волнуется, там стреляют, она никуда не пойдет, ей с крыльца лучше видно. Я стала обходить, а она меня толкнула. Сильно. Сказала, от меня плохо пахнет. Почему от меня плохо пахнет, я каждый день в ручье моюсь, нам так положено. Она не моется и думает, от нее хорошо пахнет? И одежду мы стираем каждый день, а она нет. Нам Духи велят быть очень чистыми. А она меня толкнула. Я воду разлила и еще упала. Больно было. Она и встать мне не помогла. Я не жалуюсь, младшей жене нельзя жаловаться на старших, но она ведь не старшая жена. Я и Санте ничего не сказала. Хотя живот вчера болел. Но уже прошел. Почему ей можно говорить плохие слова, оскорблять других? Старшая женщина может шлепнуть младшую, рукой. А она меня ударила, предметом. Предметом нельзя шлепнуть, им бьют… Она и в первый раз так себя вела. Когда коммандер к ней ночью пришел. Она утром всех унижала. А теперь он в жены ее берет, и она совсем злая станет…
Я гладила ее по рыжей голове, молчала. Из дома пришла Санта с большой миской.
— Позавтракаем здесь, — сказала она, усаживаясь рядом. — Делла, тебе можно кушать из одной миски с инородцами? Твой Бог разрешает?
— Мой Бог говорит, что перед Ним все равны, все Его чада и творения.
— Хороший Бог, — согласилась Санта. — Тогда кушай. Моника, и ты кушай. Потом поплачешь, сначала покушай.
Мне кусок в горло не лез. Но я не могла показать, как глубоко задета и унижена. Поэтому я запустила пальцы в миску, вынула горсть жареных мясных полосок и принялась жевать. Индейская национальная кухня чрезвычайно проста, но при этом узнаваема. Основа — мясо и каши. Овощей индейцы выращивают мало, два или три вида, но очень их любят. Почти не используют соль на столе, зато отлично разбираются в разных видах сладких трав, и блюда щедро сдабривают смесью пряностей, которые делают буквально из всего: из сорных корней, из древесных почек, из рыбьих кишок, из содержимого зоба некоторых птиц…
— Делла, это было дорогое лекарство? — спросила Санта.
— Очень, — бесстрастно ответила я.
— Ай-ай-ай. Как жаль. И оно помогает?
— Говорят, да. Я не успела вылечиться.
— А если бы ты выпила все те таблетки, у тебя был бы ребеночек?
— Да, был бы. Когда я встретила бы достойного мужчину, то родила бы от него.
Санта поцокала языком.
— Какая же Ида дурная женщина. В деревне ее выгнали бы, чтобы она не позорила других женщин. Разве ж так можно поступать? Помешала тебе стать мамой. В старой деревне, если одна женщина отнимает у другой материнские травы или дает отраву, от которой скидывают плод, мужчины сразу ее отводят в лес и привязывают к дереву. А потом приходят старухи и бьют преступницу камнями до смерти. Но старых деревень уже нет, поэтому преступниц выгоняют в лес. И почтой говорят всем: ее нельзя пускать в дом, она беду под крышу принесет. Они сейчас не умирают, нет. Можно стать храмовой рабыней, тогда твои преступления прощаются. — Она прожевала пару полосок мяса. — Я родила Керу сына и дочку. А больше не могу, хотя еще не старая. Ходила к доктору, он сказал, надо лечиться, тогда смогу. Я вот не знала, верить или нет. Но Керу сказала: давай, я тебе хорошую младшую жену найду? И мне будет не одиноко, и у тебя еще дети родятся. Вот, Монику нашла. Делла, как она шьет, как шьет! Славная девушка. Для брака молода, но мы уговорили ее отца. А можно я тебя спрошу о таком, о чем стыдно говорить?
— Да спрашивай.
— Ида сказала, она сделала что-то, из-за чего не может быть развратной. Это как?
— Отрезала себе один маленький орган.
— У человечек есть особый орган, который делает их развратными? — изумилась Санта. — А меня в школе учили, что мы одинаковые! Но у нас такого органа нет!
— Есть. Только к разврату он отношения не имеет. Это некоторые сектанты так думают, но они вообще секс ненавидят.
Я объяснила, что такое клитор. Санта недоверчиво уставилась на меня, потом быстро растолковала Монике. Моника застыла, посмотрела на Санту, потом на меня. И обе индианки расхохотались.
— И она отрезала себе шишечку?! — восклицала Санта. — Вот дура! Как же без шишечки замуж-то идти? Ведь она же ничего не сумеет для мужа! Будет как дохлая лежать, и все! А мужу-то надо, чтоб она как кобыла была — дерзкая и горячая!
— Ну вот некоторые считают, что приличная женщина должна лежать как дохлая.
— Глупые люди! Все равно, что женщине замуж пойти за мужчину, у которого мешочек отрезали. Грибок есть, может, еще и поднимется, если отрезать мешочек у взрослого, то бывает, что грибок работает. Так детишек-то уже не будет. Да и проку с одного грибка без мешочка? Уж лучше палочкой, она всегда твердая… Делла, а разве у людей можно брать в супруги людей без важного? У нас бывает, что девушка теряет шишечку. Ну там сядет куда неудачно или вовсе без нее родится. Так старухи ее перед свадьбой осмотрят и скажут, можно ей замуж или нет. Без шишечки — нельзя. А кто возьмет, тот слово ее отцу даст, что будет кормить жену до старости и никогда не попрекнет. За такими девушками очень большое приданое дают. Поэтому некоторые бедные мужчины иногда на них женятся. А если у девушки нет богатого отца, который даст ей приданое, то ей не разрешают идти замуж.
— Санта, ты не поверишь. У нас можно жениться всем. Можно, если у тебя нет вообще никаких органов. Можно двум мужчинам и двум женщинам. Никаких запретов.
— Двум женщинам и у нас можно. Но это не совсем так. Духи иногда пируют, а потом летают пьяные над землей и шутки шутят. От того рождаются странные люди. Вроде смотришь — мужчина. А он женщина. Или глядишь — женщина. А она мужчина — с грибочком и мешочком. А бывает, что совсем все как у женщины. Не отличишь. Только сердце — мужское. И если такая женщина докажет, что она мужчина, она будет по закону мужчиной. Ей жениться можно. Но им отдают таких девушек, как моя сестра. Которых обманули, и теперь они беременные. Или беременную жену от другого мужа. А если мужчина с сердцем женщины, то ему замуж нельзя. Только в наложницы. Как считаешь, Делла, у кого справедливей, у нас или у вас?
— Вообще-то у нас. Потому что кому какое дело, каковы супруги? Главное, чтоб они друг с другом были честны и знали, на что идут. Хотят они жить вместе — пусть живут.
— Тоже правильно, — сказала Санта. — Но теперь я понимаю, отчего Ида такая склочная. Конечно, как ей быть другой, без шишечки-то?
Из дома к нам шел парламентер — Гай Верона. Ну а кто еще, он же адвокат. Мы обернулись, замолчали, поджидая его.
— Доброе утро, — сказал вежливый Гай. — Простите, спросонья не успел поздороваться… Надеюсь, у вас все в порядке?
Мы переглянулись. Судя по тому, что Гай начал беседу издали, ничего хорошего он сообщить не может.
— Люкассен попросил вас не шуметь, — извиняющимся тоном сказал он. — Ида перенервничала, к тому же она не спала ночь. Она прилегла отдохнуть, а спит чутко. Не могли бы вы отложить дела в доме, если такие есть?
— Ида сама виновата, что не спала, — с достоинством возразила Санта. — Она так плакала, что никому не дала поспать. Отчего теперь мы должны сидеть на улице, как рабыни? Дождь пойдет, что же, нам мокнуть? Мы тоже не отдыхали из-за нее, а теперь должны расплачиваться?
— Санта, — мягко сказал Гай, — отчего бы тебе самой не поговорить с Люкассеном? Я согласен с тобой, что проблему можно было решить иначе. Но Люкассен защищает не Иду, а своего будущего ребенка. Он боится, что эта ваша ссора может отразиться на здоровье малыша.
— Глупый мужчина, — Санта встала. — Пойду, поговорю с ним. У нас, индейцев, так не принято, чтобы из-за ребенка, которого в животе еще не видно, мучить взрослых, которые не в рабстве.
Она ушла, горделиво развернув плечи и красиво неся узкую голову, украшенную густой белой шерсткой. Гай потоптался, но за ней не последовал.
— Вам тоже досталось? — догадалась я.
— Немного, — он поморщился. — Конечно, все женщины разные. Но это как-то чересчур. Надо совсем не знать анатомию, чтобы так психовать — это я про Люкассена. Он ведь образованный человек. Что за проблема в ребенке, не понимаю. Уж в наши-то дни…
— Не стойте над душой, — попросила я. — Вы позавтракали?
— Да какое там! — Гай расстроенно отвернулся.
— У нас еще осталось кое-что, — я протянула ему миску. — Садитесь с нами, заодно расскажете.
За моим плечом тихонько пискнула Моника.
— Он раб, — шепнула индианка. — Мое приданое. Рабу нельзя сидеть при хозяевах. Можно есть то, что они не доели, а сидеть нельзя.
— Моника, — сказала я по-индейски, — там, куда тебя привезут Кер и Санта, рабов нет. Закон запрещает. И у Гая прав будет больше, чем у тебя. Потому что у него есть гражданство, а у тебя нет. Тебе лучше загодя привыкнуть к этому.
— Делла, — вмешался Гай, — у нас с ее отцом был договор. Меня отдали Монике в придание именно затем, чтобы отпустить на волю. Но в компенсацию я выплачиваю ей сумму, равную стоимости хорошего раба на Саттанге, и помогаю получить гражданство.
— Да, я знаю, — совсем грустно согласилась Моника. — Гай хорошая вещь, я берегу его. Там, за небом, он будет человек, а я — бедная индейская жена. Санта уже объясняла мне. Но ведь мы еще здесь. Если кто-нибудь из индейцев увидит, что мой раб сидит рядом со мной, то моему мужу скажут, чтобы запер меня дома в наказание, а Гая убьют. Так принято.
Я обвела глазами лес, поднимавшийся за забором. Потом осмотрела берег ручья. Пощупала грунт. Сухой, уже прожаренный солнцем.
— Моника, ты ведь сидишь на бревне. А можно рабу сесть на землю ниже тебя? Ты всегда можешь сказать, что он сидит по обычаю рабов своей родины. У нас в древние времена рабам так можно было. Но обязательно ниже хозяев.
Индианка подумала:
— У нас так можно сидеть пленным. Они тоже рабы. Да, наверное, тогда ничего не будет. Ведь никто не сможет сказать, что я позволяю рабу то, что можно свободным. Гай, садись.
Не самый худший земной адвокат посмеивался, слушая наши рассуждения. Похоже, он давно решил для себя конфликт самолюбия и практического расчета. Необходимость сидеть на грунте, а не на бревне его ничуть не смущала. Казалось, он вообще относится к индейским заморочкам снисходительно — как взрослый к детским играм, в которые положено играть с самым серьезным выражением лица.
Моника очень церемонно спросила у меня, буду ли я еще есть. Когда я отказалась, она протянула миску Гаю со словами: «Возьми, я даю тебе эту еду». Гай жевал и рассказывал:
— Ида билась в истерике, а Люкассен ее утешал. Он уступил ей свою комнатку, пообещал, что никто ей и слова грубого больше не скажет. Представления о грубости у Иды, конечно, специфические. Она родилась в захудалой колонии, но с ощущением своей сверхценности для мира. Всю жизнь она с презрением отвергала любые компромиссы, ожидая принца на белом коне, который наконец-то вознесет ее на должную высоту. На ту высоту, для которой она, по ее мнению, и была рождена. Принца не было, но Ида терпеливо ждала. Поэтому все попытки окружающих поговорить с ней хотя бы на равных она воспринимала как грубость и хамство. Тут на горизонте возник Люкассен. Отпрыск пусть и младшей ветви, зато аристократической. Иде удалось забеременеть от него, а он проявил заинтересованность в ребенке. Перед Идой замаячил желанный трон, и вся ее истинная сущность тут же вылезла наружу. Она уже ощущает себя принцессой и на всех, кроме Люкассена, глядит свысока. Пробил час ее торжества, и она спешит наверстать упущенное. Она больше не желает терпеть иного отношения к своей персоне, кроме подобострастного.
Моника внимательно слушала, только глаза ее раскрывались все шире и шире, а взгляд наполнялся тревогой.
— Коммандер — царевич? — уточнила она.
— М-м… нет. Он кто-то вроде внука младшей сестры старейшины из Большого Совета, — объяснил Гай.
— О-о, — только и сказала Моника. — Это важный вельможа. Но почему он так скромно ведет себя? Это неправильно. Если вельможа держится как простой индеец, не требуя почестей и уважения, то индейцы перестанут уважать и других вельмож. А им это не понравится.
— В том и дело. Ида выросла в месте, которое можно сравнить с самой-самой глухой деревней. Там не было мудрых стариков, которые объяснили бы ей, как устроена жизнь. Она знает, что быть женой вельможи — хорошо, все должны ее почитать и уважать, потому что у нее великий муж. Но она не знает многого другого. Такие люди, как Люкассен, не могут случайно оказаться в армии в зрелом возрасте. Армия — это для молодых, которым надо показать себя и добыть свою славу. Некоторые остаются в армии на всю жизнь, но они в возрасте Люкассена имеют совсем другую власть. Моника, это как в храмовой гвардии. Ты не увидишь там взрослых мужчин — только молодые и неженатые. А взрослые мужчины — это главные командиры. Но чаще гвардеец в тридцать лет возвращается домой богатым и берет сразу две жены.
— Да, да. Но почему тогда Люкассен здесь?
— Потому что у него есть семья. Ида слишком много сказок слушала в детстве. А в сказках у царевичей есть только отец, и то не всегда. У настоящих царевичей много родни. И эта родня решает, достоин ли царевич жить как вельможа. Люкассена в армию сослали. Это наказание, которому его подвергла семья. И Иду примут плохо. Очень плохо. Если вообще примут. Она не станет вельможной дамой, потому что ее мужа лишили высокого статуса. Она этого не понимает.
— Гай, а вы не знаете, что ли, кто такой Максим Люкассен? — насторожилась я. — Вы не встречали его раньше?
— Меня немного беспокоил этот момент. Он показался знакомым. Я точно никогда не встречал его, но есть ощущение, что уже слышал об этом человеке. Я спросил его, но он отшутился.
— А-а, — я зло рассмеялась. — Тогда я расскажу. Вы поймете, в чем трагизм ситуации. Или комизм. До февраля этого года Максима Люкассена звали Максимиллиан ван ден Берг.
Гай длинно присвистнул.
— Восемь лет назад князь Сонно женился на девушке из простых. Вскоре развелся. На развод подала его жена, даром что была простушка и на одиннадцать лет моложе князя. Но отношения между ними не прекратились. Они ссорились, мирились. Его бывшая жена тем временем окончила Военный университет и пошла служить. Макс отправился за ней. Она отслужила два года, он — один. Они решили снова пожениться. Но тут с девушкой произошла беда. Неважно, какая, важно, что Макса она видеть уже не хотела, притом, что прямой его вины не было. Спустя несколько месяцев девушка устроилась на работу к его троюродному брату. Но брату не из Бергов, а из Маккинби — они родственники по общей прабабушке. Макс, узнав о том, наизнанку вывернулся, чтобы снова завоевать расположение бывшей жены. А она любила свою работу. В конце концов он выдумал: оставил ей все свое имущество, включая княжество и титул, в доверительное управление. Сроком на пять лет, если она не родит его биологического потомка. Если родит — княжество ее навсегда. После чего он сменил имя и ушел в армию. Его ближайшие товарищи — тот же Кер, Санта — видели у него фотографию бывшей жены. Возможно, видела и Ида.
— Так-так, — Гай прищурился. — Понимаю. Если Ида родит ребенка, и бывшая жена тоже, возникают два равноправных наследника. На стороне бывшей жены — завещание, а в пользу Иды может сыграть законный брак с предыдущим обладателем титула. Какое решение примет суд — неизвестно.
— Для завершения картины: бывшая жена — это я.
Гай долго смотрел на меня. Потом потер переносицу.
— А вы, значит, работаете у Маккинби. Я немного знаком с этой семьей.
— В основном судите по бывшему мужу Кэрол Монро?
— Да, конечно. Я виделся с ним несколько раз, он славный парень. Но я понимаю, отчего Кэрол развелась с ним. Для нее он слишком жесткий. Очень упорный. И самодостаточный. Мне сказали, что все Маккинби таковы. Медленные, инерционные, зато упрямые и не отступаются, если что решили.
— Как раз у Августа я и работала.
— О. Вам повезло. Но вам тогда не о чем беспокоиться. У Маккинби, сколько мне помнится, были незакрытые имущественные споры с Бергами. Если вы с ними в добрых отношениях, то можете попросить помощи. Подумаешь, вы их сотрудник, а не родственница. Главное, чтобы участие в ваших делах показалось им выгодно. А их штат юристов отдельно славится в нашей среде — и профессионализмом, и упорством в работе. Не думаю, чтобы Ида — да и Люкассен в нынешнем состоянии — могли позволить себе нанять людей, способных конкурировать с юристами Маккинби.
— Из этой затеи ничего не выйдет. Я уволилась. Уволилась, чтобы отыскать кости этого паршивца. У нас ведь объявили, что Макс погиб.
— Какая жалость. Что ж, тогда вам с удовольствием помогу я. Конечно, несколько лет на Саттанге сказались не лучшим образом на моей квалификации, но мне потребуется очень немного времени, чтобы восстановить ее.
— Спасибо, Гай. Думаю, мне это не понадобится. Я категорически не хотела взваливать на себя княжество. Лишняя ответственность. Так что пусть все получит Ида.
— Как знаете, — он не настаивал.
— Пожалуй, пока тихо, пойду искупаюсь, — сказала я и встала. — В ручье. Вода вроде не очень холодная.
Меня поняли правильно. Я хотела побыть в одиночестве. Я плескалась в ручье, оказавшемся ледяным, стучала зубами и старалась ни о чем не думать.
Дорого бы я заплатила, чтобы повернуть время вспять. Чтобы оказаться снова в том дне, когда я говорила с Кидом Тернером. Мне надо было отказаться.
А я, дура, согласилась.

* * *

Потянулись бесконечные дни. Мы собирались ехать к кораблю. Но собирались больше на словах. Нам нужны были припасы — и для пути, и для перелета. Каждый день мужчины уходили в лес, охотиться. Далеко уходить было нельзя, а поблизости всю дичь давно распугали. Что-то они добывали, но этого не хватило бы и на трое суток. Мы с Сантой и Моникой ловили рыбу в ручье. Наш скудный улов почти сразу подъедала Ида, у которой «организм требовал, для ребеночка». Вообще, пожрать она оказалась здорова. Она целыми днями только и делала, что ела. Санта однажды заикнулась, что нельзя столько есть и совсем не двигаться, ребенок слабым будет — и снова пришлось разнимать драку. За три недели Ида, и так нехуденькая, порядочно растолстела. Токсикоза у нее не было, хотя по утрам она любила поныть, жалуясь на тошноту. Завтрак, плавно переходящий в обед, снимал ее тошноту как рукой. Я смотрела и думала: да уж, хороша княгинюшка. Похоже, ее представления о жизни аристократии ограничивались мечтами о еде и всеобщей лести окружающих. Ну правильно, а зачем еще становиться князьями? Не для того же, чтобы пахать с утра до ночи.
Макс теперь ходил спать на чердак, потому что в его комнатушке поселилась Ида. Я подумывала о том, чтобы построить себе шалаш: атмосфера в избе стала невыносимой. Во всех смыслах, потому что мыться в ручье Иде было холодно, а нагреть для нее воды было не в чем.
Я старалась поменьше думать. Чем быстрей мы отсюда улетим, тем быстрей я избавлюсь от этой пытки. Я переключилась в режим спасателя, и Идино хамство не задевало меня. Куда важней казалось, что у нас на руках такая обуза, не переносившая даже мысли о дискомфорте.
Однажды мы почти уехали. Пикап, доставшийся нам с Таном, был исправен, заряжен и вместителен. Но до самых гор топлива не хватит, часть пути нам придется идти пешком. Ида закатила истерику, узнав, что ей придется топать ножками. Ну как же, а вдруг ребеночка растрясет? Будущего князюшку? Похоже, до нее не доходило, что если сидеть на ровной попе, то этот самый будущий князюшка родится на Саттанге, без гражданства. До нее вообще с трудом доходили какие-то очевидные вещи. Даже Макс пожаловался, сказав, что она спятила. Она считала, что раз беременна, то ее спасать обязаны, и обязаны спасать со всем комфортом и уважением к ее персоне.
В челноке горючего было, что называется, на донышке, и это меня даже радовало. Иду нельзя бросать без присмотра. Ее пришлось бы везти в первой партии, и кому-то с ней сидеть на корабле. Ни на кого, кроме Макса, она не соглашалась. А оставлять на корабле Макса с Идой побаивалась уже я. Кто их знает, с них станется улететь без нас. Может, я и приписывала Максу лишние недостатки, только веры ему у меня не было ни на грош.
Прошло три недели. У меня не наступила менструация, чему я ни капельки уже не удивилась. Лечилась-лечилась, а попалась на моем пути одна-единственная придурочная дрянь — и все надежды пошли прахом. Что ж, в конце концов, я могу усыновить сиротку, если станет одиноко. Мне неважно, будет ребенок моим биологическим потомком или нет.
Но с каждым днем мои планы уехать поскорей выглядели все более и более несбыточными. Санта сказала, что скоро зима, снега в этих местах много и проехать будет нельзя. Совсем. О пешем пути даже мечтать нечего. Если не успеем сняться до холодов, придется зимовать в храме. И ждать лета — потому что весной будут паводки, все болота превратятся в озера.
А потом к нам пришел гонец.

* * *

Во двор вошли двое — Кер и незнакомый мальчик-индеец. Мальчик испуганно озирался, кажется, он едва дышал от ужаса: ведь ступил на храмовую землю!
— Он за помощью, — объяснил Кер.
Мальчик оглянулся на него и подтвердил:
— Меня послал отец. Велел даже осквернить храмовую землю, если понадобится.
— Ничего, мы за тебя потом жертву принесем, — великодушно пообещал Макс. — Мы за всех приносим жертвы. Духи не обидятся.
Мальчик просветлел.
— На пастбище пришли двое. С Большого Поля. Приехали на самоходной телеге. Хотели украсть кобылу. Убили пастуха. Но из леса возвращались наши охотники. Чужаки так шумели, когда гонялись за кобылой, что не заметили охотников. Наши их убили, стрелами. Те и пикнуть не успели! — похвастался мальчик. — А отец сказал: плохо. Теперь за этих придут мстить другие с Большого Поля. И послал меня к вам. Он сказал так: деревня даст вам еды на всю зиму, и много одежды, и если кто без жены, то жену. Он слыхал, у вас есть раб, который целый, так рабу тоже даст жену. Что захотите, то деревня и даст. Он сказал: как колдунам даст, вот. Если вы придете и поможете. Вы же помогали другим деревням.
— Где ваша деревня? — спросил Макс.
Мальчик повернулся и показал пальцем на восток:
— Там. На другом краю Большого Поля. Раньше мы ходили через Поле, за половину дня доходили до Горы-Головы. А теперь там чужаки, и мы обходим Поле. Я шел вчера половину дня, потом поспал в лесу, и сегодня еще половину дня шел.
— У вас речка есть? А дорога? — спросил Кер.
— Да! И речка есть, она потом выходит из лесу и становится большой-пребольшой. И дорога есть. По ней в город ходят.
— Километров двадцать отсюда, — сказал Кер для нас. — Я знаю эту деревню. Большая, крепкая деревня. По лесным меркам богатая.
— Думаешь, бандиты пошли туда, потому что мы далеко? — спросил Макс.
— Да. А еще там большая дорога, им на машинах удобно налетать. Нам идти не очень удобно. Если по дорогам, там все сто километров выйдут. Если нужно быстрей, то половину пути можно проехать, но дальше машина не пойдет, там и кобыла не пройдет, не то что машина.
Мальчик внимательно слушал.
— Иди в избу, — велел ему Макс. — Скажи женщинам, пусть накормят тебя.
Мальчик без спора ушел в дом. Макс поглядел на меня, на Тана.
— Мы всегда заступались за индейцев, — сказал он. — Все, что у нас есть тут для жизни, нам дали в деревнях — за заступничество. Но обычно надо было завалить троих-пятерых бандитов. Сколько будет сейчас, я не знаю. Мы с Кером и Гаем пойдем. За себя решайте сами.
Тан молчал и переминался с ноги на ногу. Я взглядом спросила его.
— Ты командир, — сказал он, — я должен подчиняться.
— Я думаю, Тан, что это рискованная затея. Нас могут ранить или убить. И за это не наградят — потому что у нас другая миссия. Но еще я думаю, что мы не можем бросить твоих сородичей. Им нечем отбиваться от бандитов. В деревне есть старики, дети, женщины, которые для бандитов — легкая добыча.
— Да, — согласился Тан, — это так.
— Я хочу, чтобы ты принял решение за себя сам. Я пойду.
— Да, Делла, — Тану явно полегчало, — я тоже пойду. Я ведь воин. А еще я знаю нужные слова, чтобы все убитые нами сразу достались Духам и нам не пришлось бы везти их в храм.
— Отлично, — сказал Макс. — Давайте собираться. Полпути хотя бы проедем, дальше поглядим.
Мы погрузились быстро. Сытого мальчишку посадили в кабину, чтобы показывал дорогу Керу, а сами запрыгнули в кузов.
Дороги как таковой не было. Более-менее комфортно мы проехали три километра, затем широкая дорога свернула к полю, а мы — в лес. Ориентиром служила пешая тропка, такая узкая, что пикап ломал кустарник, росший по сторонам. Через несколько километров кончилась и тропинка, раздвоившись: одно направление вело к маленькой деревушке, второе — все к тому же полю. А перед нами стеной встал девственный лес. Индейцы, как и все разумные существа, шли по пути наименьшего сопротивления. Зачем прорубать дороги в лесу, когда можно пройти полем? Теперь поле оккупировали бандиты, и сообщение между деревнями почти совсем прервалось.
Мы бросили пикап и дальше пошли пешком.
— Между прочим, — заметил Гай через пару километров, — была бы машина потяжелей, можно было и проехать. Почва не болотистая, а подлесок молодой совсем. Пикап сквозь него не проломится, а грузовик — запросто.
— А бронетранспортер еще проще, — буркнул Макс. — Мечтать не вредно, ага.
На бездорожье скорость шага всегда ниже, чем на утоптанном грунте. Мы были в виду деревни через четыре часа.
И сразу поняли, что опоздали.
Крики разносились далеко по округе. Стелился жирный черный дым.
Мальчик, позвавший нас, только распахнул глаза и рванулся вперед, Макс едва успел поймать его.
— Не смей! Выдашь нас.
Мы разделились и зашли на деревню с четырех сторон. Я пошла с Гаем, как с самым слабым в боевом отношении. По кустарнику мы подобрались к околице. В трехстах метрах от нас стояла машина бандитов — тоже пикап, только куда больше нашего, уже грузовик практически. Двое бандитов пытались закинуть в кузов тушу кобылы. Один сидел в кабине.
Триста метров открытого пространства. Нет, не пробегу.
У нас не было снайперской винтовки, вот что плохо. Только обычные штурмовые со стандартными прицелами. Я хорошо стреляю, но с трехсот метров не обещаю, что завалю всех троих раньше, чем они успеют залечь.
— Гай, ты сможешь положить хотя бы одного?
— Сомневаюсь, — честно ответил он.
— Тогда… — я оглянулась, увидела подходящее место в полусотне шагов. — Ляжешь там. Твоя задача — просто отвлекать внимание.
Гай уполз. Я выждала. Наши не спешили вступить в бой, как будто ждали сигнала. Я начала считать до ста. Бандиты тем временем почти запихнули тушу в кузов.
Наконец в дальней половине деревни ударили очередью. Я тут же свалила водителя пикапа. Бандиты засуетились, но очень вовремя открыл огонь Гай. А неплохо, неплохо. Он, конечно, мазал, зато не позволял бандитам отойти за пикап. Второго я быстро ранила, а вот на третьего у меня ушло верных полмагазина. Совсем уже навык потеряла. А я не виновата, меня уже сколько лет все стараются отправить перекладывать бумажки.
Я махом добежала до пикапа, выбросила наружу труп водителя. Раненый бандит опасности не представлял, я не стала добивать его — пусть индейцы зарежут, их право. В кузове кто-то попискивал. Я залезла, увидела двух молоденьких индианок, связанных, с кляпами во рту. Разрезала веревки, девчонки тут же выскочили и скрылись. До машины добрался Гай, он тяжело дышал.
— Бегать могу, но не на короткие дистанции, — сообщил он. — Дыхание сбиваю мигом.
Я быстро осмотрела пикап. Отлично. Крепкая полноприводная машина на базе грузовика, заряжена по самое не могу, подготовлена для бездорожья, только лебедки нет, да нам и не надо, в болото не полезем. Именно о такой машине Гай мечтал, ковыляя по лесу.
По дороге гигантскими прыжками несся человек. К нам. Я секунду промедлила, Гай меня опередил. Срезал его очередью и как-то странно сжался.
— Что? — нахмурилась я.
— Да… — он скривился. — Я стрелял раньше, но не попадал. Вот, попал…
— A-а, понятно. Первый скальп. Не подходи к нему. Сейчас зайдем в деревню, тебе нальют кумыса, вечером поистеришь, к утру пройдет.
— Да я… Делла, я в порядке. Просто сам не ожидал. А так-то я был готов морально. Вон, уже стрелял в людей.
— Это не люди, это сволочи. В конце концов, ты большой мальчик, справишься.
— Справлюсь, — Гай выдавил улыбку.
Перестрелка в деревне утихла. И крики прекратились.
Через минуту я увидела Кера — он выглянул из-за угла и помахал рукой — с осторожностью, вдруг засада. Я высунулась из-за пикапа и дала ответный сигнал.
Пришел Макс. Деловито проверил карманы одного из убитых бандитов, нашел сигареты, жадно закурил.
— Пять человек, — сказал он мне. — Троих мы взяли живьем.
— У меня было четверо, один жив.
— Ты героиня. Одна — Гай не в счет — приняла на себя столько же, сколько мы на троих.
— Гай еще как в счет. Ты у его скальпа сигаретами разжился.
— О! — только и сказал Макс. — Машина на ходу?
— Я в ней только стекла побила, когда водителя снимала.
— Стекла-то вытряхнем, — пробормотал Макс, обходя вокруг пикапа. — А что, нам такое пригодится. Сдается, на нем-то мы домой и поедем. Потом.
Он так выделил голосом слово «потом», что я приподняла бровь.
— Они приехали на трех машинах, — сказал Макс. — Две уже ушли. С пленными женщинами и жратвой. Эти задержались, недограбили.
— Давно ушли?
— Минут за десять до нас. Перестрелку если и слышали, то могли списать на своих. Мало ли в кого захотелось пальнуть бандиту.
— Не догоним.
Макс очень выразительно промолчал, ощупывая взглядом облака.
— Макс, в лагере — самое малое двести морд. И у каждой по три ствола.
— Я просто думаю: они не знают, что эта машина захвачена. Подпустят вплотную.
— Подпустят — это фигня. Вопрос, выпустят ли.
— У местного вождя двое внуков. Мальчишка и девчонка. Тринадцать и двенадцать. Обоих увезли. А отец вождя — местный почтарь. Вернем детей — нас повсюду будут встречать как дорогих гостей. Мы сможем не запасаться жратвой и водой. Ну, возьмем на пару дней, этого хватит. Ночевки по пути — в любой деревне, под крышей, с теплой водой для мытья, горячими ужином и завтраком. Захотим проводника — будет проводник. На корабль жратву и воду нам принесут буквально к трапу.
— Заманчиво. Но если нас расстреляют, нам все это счастье не понадобится.
— На подъездной дороге пушки не автоматические. Достаточно снять операторов.
— Откуда знаешь?
— А мы на самом деле четверых взяли живыми. Просто одному я кишки уже вымотал.
— Уверен, что он не наврал?
— Так я не его спрашивал. Я спрашивал троих других. Обещал, что если вернемся живыми, я их в заложники возьму, а отпущу в городе. Наврал, конечно.
Я молчала, прикидывая наши шансы быстро налететь, всех перепугать, сделать дело и удрать живыми. В принципе, это ведь не армия…
— Дел, это ведь не армия, и даже не частная военная компания, — сказал Макс, будто прочитав мои мысли. Хотя, чему удивляться, он ведь тоже офицер, о чем ему думать сейчас… — Там наверняка есть отставники, но в целом это просто банда. У них плохо с дисциплиной, и вообще они жить хотят. Им надо отправить груз, который я не взял, а остальное побоку. Они не станут переть на рожон, а для начала отступят в глубь лагеря и откроют беспорядочную стрельбу. Для нас главное будет не поймать шальную пулю и как можно быстрее смыться. Ну?
Я решилась.
— Ладно, в темпе.
Макс обернулся и залихватски свистнул, подзывая Кера и Тана.

* * *

Пикап вел Гай. Вел как сумасшедший, на пределе скорости. Мы сидели в кузове, держась за все, что можно, и мечтали только не откусить себе язык, клацнув зубами на очередной кочке.
Десять километров до цели. В какой-то момент Гай свернул с дороги и тупо врубился в лес, решив срезать угол. Я думала, мы там, в этом лесу, и останемся навеки, особенно когда Гай с разгону нырнул в реку, казавшуюся такой глубокой. Ничего, вода даже до крышки капота не дошла. Вот ведь чутье у парня на трассу… Из него бы отличный раллист вышел.
Выскочив на поле, мы увидели лагерь. И — две машины, как раз проезжавшие ворота.
— Ходу! — рявкнул Макс.
Гай сидел в кабине и слышать его не мог. Но ходу прибавил минимум вдвое. Я старалась не думать, что он видит из кабины. Штурмуя реку, он, естественно, забрызгал стекло, потом на него налипла грязь. Протирать его щетками Гай не стал: сквозь заляпанное лобовое фиг разглядишь, кто сидит за рулем. Бандиты спохватятся, когда мы будем уже в пяти метрах. А в пяти метрах поздно спохватываться, это я как тактический разведчик с полной ответственностью заявляю.
Мы сжались в кузове. У нас было всего два гранатомета и три гранаты для них. Макс отдал две мне — сказал, что разнесет пушечный пульт с одного выстрела, а вот я могу и промазать. Я не стала спорить, потому что уже придумала, куда девать лишнюю гранату.
Гай перед воротами только ускорился. Я успела сунуть в рот предусмотрительно скрученный жгут из майки. Удар. Ворота отлетели. Нас швырнуло на дно кузова. Мы с Максом тут же вскочили, синхронно нажали на спуск. Попали оба. Пульты управления пушками у ворот перестали существовать. Со стороны Макса из-за пульта выпал оператор, с моей полетели кровавые ошметки.
На небольшой площадке собралась толпа вокруг двух пикапов. Оттуда тащили груз и пленных. Я, не колеблясь, разрядила гранатомет в толпу и выбросила за борт пустой ствол. Макс с пулеметом лег на крышу кабины, просто тупо паля в белый свет как в копеечку. Гай заложил немыслимый вираж, разворачивая машину. От этого виража едва не выпал за борт Кер.
Как и предсказывал Макс, бандиты не горели желанием умирать, и для начала отступили в глубь лагеря, то есть бросились врассыпную. Очень хорошо, очень правильно. Но следующим номером в программе шла беспорядочная стрельба, и это я тоже помнила.
Тан выпрыгнул, схватил пленную индианку, буквально забросил ее к нам в кузов. Схватил вторую. Кер опомнился и стал помогать ему. Мы с Максом прикрывали огнем. Десять секунд — и наш кузов заполнился, а Кер с Таном подскочили к бандитским машинам, не до конца разгруженным. Я ухватила краем глаза, как Тан вышвырнул из кабины водителя, который очень зря решил там залечь — выкинул уже со сломанной шеей. Губы Тана шевелились — не забывал, что надо пожертвовать убитого Духам?
Двигатели взревели, и сквозь адский грохот стрельбы я скорей почувствовала, чем услышала крик:
— И я! Меня возьмите! Вы меня забыли!
Я дернула головой.
Она бежала из глубины лагеря. Высокая, рыжая. Землянка.
Машина тронулась с места, когда она уже почти коснулась ее. Макс метнулся вперед, схватил женщину за руку. Машина набирала ход, женщина повисла на руке Макса. Индианка, из спасенных, молча кинулась к Максу, перегнулась через борт, схватила женщину за вторую руку. Рыжую втащили в кузов.
Началась обещанная беспорядочная стрельба, пули забарабанили по кузову. Мы отстреливались. Все это чепуха, хотя некоторые пленные уже были в крови. Главное — успеть, пока не опомнились пушки.
Мы на верных сто метров углубились в лес, когда они очнулись.
Еще через триста метров застрял намертво в чаще один из угнанных пикапов. Через километр, в виду реки, заглох второй.

* * *

Нас встречали за околицей.
Все выжившие после налета индейцы выстроились вдоль дороги. Наш пикап едва не скреб по земле брюхом: в него пришлось загрузить всех пленных. Ехали почти что на головах друг у друга, но не жаловались. Среди индейцев ярко-рыжим пятном выделялась голова землянки, которую мы забрали с собой. Совсем молодая, тридцати нет.
Гай остановил машину. Пленные посыпались за борт, а с другой стороны полезли их близкие и родные, торопясь быстрей обнять своих. Вождь прижал к себе внуков. Гай выбрался из кабины, серый от усталости, с трясущимися руками.
— Ну вот теперь мне точно литр кумыса не помешает, — сказал он.
— Отлично водишь по пересеченной местности, — Макс хлопнул его по плечу. — Ралли увлекался?
Гай посмотрел на него дикими глазами:
— Да я даже правила за всю жизнь ни разу не нарушил. Я же адвокат.
— М-да… Будь я по-прежнему князем Сонно, взял бы тебя в штат, — сказал Макс. — Потому что адвокат, способный ради общего дела на риск, мне пригодится. Впрочем… — он посмотрел на меня.
— Дику Монро такой лихой адвокат тоже нужен, — ответила я. — И судя по тому, что я слышала от Дика, Гая никто пальцем не тронет. Если, конечно…
Гай пожал плечами:
— Мне все равно. Кэрол и я вправду любил. У нее непростой характер, но она из тех женщин, в которых сложно разочароваться. И с Диком я полажу.
Естественно, мы сняли с заглохших машин только людей. Вождь отправил в лес мужчин — забрать оставшийся груз. А нас повели в деревню.
Для нас поставили большой навес, скамьи, застеленные индейскими коврами из шерсти кобыл, грубые столешницы на козлах. На столешницах скоро появилось угощение — мясо, сыр, лепешки, каша и травы, фрукты и печеные овощи. И, конечно, кумыс.
Женщины на пиру садятся отдельно от мужчин. Ко мне подошел вождь и сказал:
— Ты выглядишь как женщина, а бьешься как мужчина. Как воин. Я не знаю, кто ты. Выбери сама, где тебе сесть.
Я села с нашими мужчинами. Естественно.
Небольшая заминка возникла с Гаем. Формально он был рабом. Кер сказал вождю:
— Я взял его как раба, как все, что принадлежит моей жене. Это было по закону. Значит, Гай теперь мой раб. Но Гай ходит в бой. Я дал ему оружие. Он убил плохого человека. Когда рабу дают оружие для боя и он бьется смело, как свободный, то он больше не раб, а слуга по слову. Я дам за него своей жене два золотых кольца. Это добрая цена за раба. Те кольца будут ее, я не спрошу, как она потратит их. А раб пусть считается свободным, который служит по слову.
— Ты хорошо сказал, — одобрил вождь. — Я видел того врага, какого он убил. Тот враг был и моим врагом. Скажи ему сам, где сесть на пиру, и пусть будет так, как принято в твоем роду.
Гай, узнав об этом, сумел усмехнуться:
— Ого! Меня повысили.
Я спросила, что означали формулировки Кера.
— У индейской жены, в сущности, нет своего имущества, — объяснил Гай. — Но при этом считается очень уж неприлично распоряжаться ее приданым, ничего не оставляя взамен. Конечно, если речь о мелочи, то на это не обращают внимания. В частности, обычного раба Кер мог и забрать. Если муж платит жене за ее приданое, это означает уважение к имуществу. Плату дают за хорошо выученную боевую кобылу или за оружие. За раба женщину обычно повышают в статусе дома. Если дают плату за раба, то это очень, очень ценный раб. Ну и цена. Два кольца стоит жена. Боевая кобыла стоит одно кольцо. Раб, даже хороший, стоит полкольца — столько же, сколько жеребчик. Индейские кобылы интересный вид, у них самки в полтора раза крупней и сильней самцов. Жеребчик годится только на мясо и на племя. При случке кобыла ложится на землю, иначе жеребец просто не достанет до ее органов. Та цена, какую за меня объявил Кер, — это цена выкупа за девушку из хорошей семьи. Свободную девушку. Кер проявил уважение к семье Моники, выразил свое довольство женой, ну и меня косвенным образом похвалил. Два кольца — это примерно сто хардов. По нашим меркам мало, но на Саттанге на эти деньги можно жить год припеваючи. Строго говоря, примерно из стоимости жизни цена уважения и рассчитывается. Год — это по индейским поверьям столько времени, сколько может прожить без чувства голода Дух, которому отдали хорошего человека.
— А что такое «слуга по слову»?
— Слуги здесь — те же рабы, только временные. Есть три категории слуг. Слуга за долги — в том числе и долги чести, — слуга за деньги или слуга по слову. Слуга за долги — самая презираемая категория, с ними порой обращаются хуже, чем с купленными рабами. Слуги за деньги — это наемные работники. Если так смотреть, то вся царская гвардия, например, это слуги за деньги. И есть еще слуги по слову. Со слугами за деньги и по слову обращаются как со свободными. Фактически, как с младшими родственниками. Их не унижают, все наказания — как для свободных. Слугу за деньги или по слову нельзя кастрировать без повода, как раба или слугу за долги. Должен быть очень веский повод — как и со свободным. Слуга по слову или за деньги может жениться, ему достаточно только принципиального разрешения хозяина, а конкретную персону он выбирает сам. Когда вождь обещал жену для раба, он имел в виду рабыню. А слуга по слову может жениться на свободной девушке. Наконец, у него могут быть свои деньги, и хозяин не вправе их отнять.
— Да ты теперь, получается, настоящий индеец!
— Ну… Скорее приравненный в правах, — уточнил Гай. — Все равно мы для них чужаки. Но определенно хорошие чужаки.
Вот же зануды эти адвокаты.
Пир получился очень веселым. Индейцы хохотали и плакали на радостях, танцевали и пели. Нас старались угостить самым лучшим. Никто не боялся, что бандиты придут мстить в деревню. Макс сказал, что теперь они будут охотиться за нашими головами, а про индейцев забудут надолго. Да и побоятся они лезть на рожон — в деревню, где осталось немало трофейного оружия.
Четверых живых пленных индейцы действительно зарезали. Хотели казнить как положено, но мы возмутились. Попросили быстрой смерти. Поскольку мы были определенно хорошие чужаки, индейцы проявили уважение к нашим чувствам. Тан прочитал над пленными нужные слова, после чего вождь и трое лучших охотников деревни попросту закололи бандитов.
Гай выпил самое малое два кувшина индейского кумыса. Кумыс по крепости чуть-чуть превосходил пиво, но кувшины были что надо, литра по два. Гай уснул прямо на столе. Вождь позвал четырех молодых, велел отнести Гая в дом, в комнату для хороших слуг. Гая положили на толстый тюфяк из сена и накрыли лоскутным индейским одеялом. Во сне он посапывал и улыбался.
На всякий случай мы задержались в деревне на сутки. Бандиты не появились. Тогда мы на рассвете погрузились в большой пикап и поехали домой.
Рыжую землянку мы забрали с собой.

* * *

— Меня зовут Дженни. Джейн Ивер. Я родилась на Калопе, мне двадцать девять лет. Я гражданка, только у меня отобрали чип.
Она была красивой. Очень. Высокая, тонкая, с прозрачной бело-розовой кожей и копной рыжих волос. С зелеными глазами и маленьким ярким ртом. В тонких пальцах она держала чашку с индейским чаем и рассказывала. Руки у нее дрожали.
— Спасибо вам. Спасибо. Господи… — она закрыла глаза. — Поверить не могу. Боюсь, что это сон. Мне часто снилось, что я убегаю. А потом я просыпалась и видела эти столбы, на которых умирали женщины. Нет, мне Белка пообещал, что не станет мучить. Просто застрелит. По-своему он любил меня. Жалел. Ни с кем не делился.
Белка. Так звали главаря бандитов. Дженни была его наложницей целый год.
— Я уволилась с работы, поссорилась с начальницей. Было немного денег, захотелось отдохнуть. Поехала на курорт. Там же, в нашем штате. Познакомилась с парнем. Он был такой… такой правильный. Кругом одни балбесы, тряпки, а этот правильный, надежный. Верующий. Правда, не христианин, но я всегда гордилась своей терпимостью. Я вообще не поняла, какой он веры. Какой-то своей. Он говорил, я должна сначала доказать, что достойна, тогда он расскажет мне об этой вере. Потому что все спастись не могут. Рай — только для достойных. Я ему верила. Старалась заслужить уважение. Наверное… Наверное, была влюблена. Не знаю уже. Когда у нас случилась первая ночь, он наутро отругал меня за распущенность. Представляете, мне это понравилось. Мне казалось, это настоящее, от сердца, от души. Потом он предложил выйти за него замуж. Я согласилась. Он сказал, его семья живет далеко, я ответила — да хоть на краю света. Он не стал брать билеты на лайнер, сказал, что транспортными линиями правит зло. Его знакомый был там проездом и взял нас на свой корабль. Мы занимались любовью и молились. Три недели. Пересели на другой корабль. Я даже не знала, где мы. Да, я дура. Я ему верила. Потом корабль сел, мы сошли с трапа, и я увидела жутких людей. Одни мужчины. Мой жених потрепал меня по щеке и сказал: ну что, милая, вот такая у меня семья, теперь докажи, что ты меня любишь, мои близкие соскучились по женщинам, порадуй их. Я хотела уехать. А мне сказали — дура, это Саттанг. Отсюда не ходят рейсовые лайнеры. Забудь. Пришел Белка. Мой жених стоял рядом и смеялся, когда Белка насиловал меня. Я все поняла, но поздно. Потом он улетел. А я осталась. Белка решил, что я буду его женщиной.
Она не была похожа на тех жертв насилия, к каким я привыкла в полиции. Дженни отупела и больше не осознавала насилие как трагедию. Обычная защита психики.
— Я прожила так месяц. Привыкла даже. Потом пришел индейский караван. Привез груз. Белка позволял мне много. Я могла ходить по всему лагерю. Он рассказывал, чем они занимаются. Грабят индейские храмы, ищут сокровища и продают их богатым людям. Но тот груз был особенным. Белка сказал: кто им владеет, тот держит в кулаке весь Саттанг. Реликвия. Самая важная реликвия Саттанга. Я не знаю, что это. Большой контейнер, нашего производства. Куб со стороной в полтора метра. Его поставили в крипту, или как там это у индейцев называется. На месте лагеря когда-то был храм, давно развалился, остались только подземелья. Вот прямо под развалинами храма груз и стоит. Белка сказал, должен прийти корабль, тогда все бандиты улетят. С грузом. А пленных и рабов убьют. У них и кроме меня были женщины. Я спросила Белку: меня тоже? Он ответил: да, но тебя я убью быстро, застрелю, не бойся. Потом над нами прошел корабль. Белка очень радовался, а меня связал и запер в подвале. Я сидела и ждала, когда меня убьют. Но вечером пришел Белка и сказал, что корабль не смог сесть. И вообще там на борту чертовщина какая-то произошла. Надо ждать, когда придет следующий корабль. Непонятно когда. Может, через месяц, а может, через полгода. Это же нелегальные перевозки. В ту ночь он трахал меня в крипте, рядом с тем грузом. Я не знаю, что это за реликвия, но она не похожа на наши. Я читала, в древности люди верили в колдовство, в то, что предметы могут сами по себе творить волшебство. Той ночью я сама чуть не поверила. Днем от груза ничего не исходило. А ночью… Мне не было тяжело, а Белка страдал, его прямо всего перекосило. Я как будто видела свечение от контейнера и слышала голос. Женский. Он куда-то звал. Я после сосчитала время — одиннадцать часов подряд. Потом одиннадцать часов молчал.
Одиннадцать часов. Таких совпадений не бывает.
— Белка приводил в крипту пленных индейцев, пытал их. Они тоже слышали этот женский голос. Но даже под страшными пытками не сказали, что это такое. Правда, сказали, что реликвия исполняет все желания. Знаете, она и вправду исполняет. Однажды я дождалась, чтобы голос появился, пошла и попросила: сделай так, чтобы я спаслась. Представляете, на следующий день, вот прямо на следующий, приехали вы!
Я оставила Дженни на попечение женщин и отозвала Макса. Приказала себе забыть временно, что он говнюк, и вспомнить, что он неплох в деле. Отвела его подальше в лес, чтобы нас не подслушали. Рассказала ему про Хилирский тоннель, про базу Чужих на Дивайне, и про то, что ученые заинтересовались Саттангской аномалией.
— Знаешь, что украли эти бандиты? Приводной маяк Чужих.
— А смысл?
— Смысл, что на Саттанге тоже есть база. Ею можно управлять. Но если вывезти приводной маяк, она так и останется в законсервированном состоянии, а аномалия — запертой.
— И?
— Эльдорадо.
— Ах ты блин… Ну естественно.
Навигатору такие вещи не надо долго объяснять. Он сам понял: если аномалию открыть, Саттанг уже не тупик, он — дверь, через которую наши войска преспокойно заходят в тыл диссиде, как к себе домой. У диссидентов с этой стороны никаких опорных пунктов, пусто и глухо, а перегруппировать силы они не успеют. Мы берем Эльдорадо тепленьким, красиво берем, с минимальной кровью, решаем проблему раз и навсегда.
Самый простой способ оставить тыл прикрытым — убрать с Саттанга маяк.
Вот такие нам попались «черные археологи».
Макс больше ни о чем не спрашивал. Он просто долго-долго смотрел мне в глаза.
— Понятно. К сожалению, в лагере рыл двести, и нас там очень не любят.
— Да.
— Завтра собираемся, послезавтра снимаемся и уходим в горы, к кораблю. Пусть эту проблему решают федералы, контрразведка и все остальные.
— Думаю, это самое разумное.
Макс покивал. Потом еще покивал.
— Идем, — сказал он мне. — Пора уносить ноги.

* * *

— Дом, прощай! — сказала Моника и полезла в кузов.
Кажется, у нее выступили слезы. Трогательная девочка. Каково ей придется там, за небом? Она родилась в глухой лесной деревне, прослыла дурочкой. Ее старшие сестры выгодно вышли замуж, а Моника не годилась в жены. Да, красивая, да, здоровая, да, все умеет по хозяйству. Но — дурочка. Слишком много мечтает. Грезит о несбыточном. Лесному индейцу ни к чему романтическая жена, которая хочет учиться грамоте, водить детей в школу и ездить на машине. Моника однажды, в детстве, увидела настоящую машину чужаков — и с тех пор буквально бредила огромной страной, которая расстилалась за небом. Ей повезло с родителями. Другой отец выпорол бы дочку-чудачку, а другая мать запретила бы ей даже думать о машинах и тому подобных глупостях. А мать Моники, мудрая женщина, пришла к ее отцу-вождю и сказала: ищи ей жениха, который согласится поехать туда, в ту загадочную и далекую страну. Монике в ту пору исполнилось едва ли тринадцать лет.
Папа, даром что вождь, согласился с женщиной. Поехал на ярмарку, купил самого никчемного раба. Тощего, белесого. Прежний его хозяин честно сказал: для работы слаб, не годится совсем, если только по дому его использовать. Вождя волновало другое. Он спросил, может ли раб научить девочку чужацкому языку и обычаям. Вождю понравилось, что раб некастрированный, да еще и держится так, словно свободный — в глаза смотрит открыто, на вопросы отвечает сам, не дожидаясь, покуда за него скажет хозяин. Раб услышал, о чем говорят вождь и продавец. Сам подошел, сам ответил: ты, вождь, мудрый и дальновидный, и еще ты добрый. Конечно, я могу научить твою дочку и языку, и грамоте, и обычаям. Там, за небом, сказал раб, я был законоговорителем. Вождь подавил желание немедленно научить раба покорности, ишь ты, еще хвалить осмеливается. Зато отметил, что раб не превознес свои умения, а ведь мог сказать, что был величайшим законоговорителем, ну кто тут проверит, правдив он или лжет? Купил. Привез домой. Сначала за рабом приглядывали, не оставляли его наедине с ученицей: мало ли, все-таки некастрированный. Но он оказался неглупым, этот раб-чужак. Совсем не глупым, не то что другие рабы, которые суть вещи, животные. Он отлично справлялся с обучением индейской девочки. Прошло немного времени, и к рабу привыкли. Однажды он нахально дал совет вождю, как выгодно решить спор о земле с соседями. Соседи были посрамлены, и все это без войны, одними словами. Вождь с тех пор слушал раба — конечно, пока никто не видел. Он позволял рабу много, даже слишком много. Раб не ходил в поле, не ухаживал за скотиной, не носил грязные горшки. Всех рабов кормили тем же, чем и скотину, — только чужак доедал то, что осталось от трапезы хозяев. Округлился, стал сильным.
А потом в деревню пришли двое. Муж и жена. Взрослые. Сказали: мы живем там, за небом, у нас есть дом, есть смешные чужацкие деньги, которых никто не видит, но за которые можно купить что пожелаешь. Нам сказали, у тебя есть дочь, которая знает чужацкий язык и обычаи, это хорошо, нам такая нужна. И вождь отдал дочку пришлому индейцу в жены. А в приданое к ней — раба-чужака.
Наверное, Монике было очень страшно. Но она вытерпела первый испуг. А теперь ее мечта стала сбываться. Да, она еще не умела ездить на машине чужаков. Но муж уже бросил в кузов пожитки семьи, и помог ей залезть, в самый угол, между Сантой и чужацкой рыжей женщиной, которую отбили из плена. Моника застыла, глядя огромными глазами. Еще немного, и она окажется в стране своей мечты. Совсем немного…
Я посмеивалась, глядя на восторженную девушку. Я тоже радовалась, что мы возвращаемся. Меня никто не ждал, и возвращаться было некуда, но я не пропаду. Возьму армейский контракт или устроюсь в федеральную безопасность. У меня появятся новые друзья, и, кто знает, может быть, новая жизнь окажется лучше прежней. Да если и хуже — это не повод жалеть об отъезде. На Саттанге жизни нет вовсе. По крайней мере, в моем представлении.
Первые двадцать километров, по бездорожью, по пешим тропкам, машину собирался вести Макс. Два дня назад, подгоняя пикап к храму, мы уже пробили колею, но, конечно, ее было недостаточно для неопытного водителя. Тут могли вести машину только мы с Максом. Гая решили приберечь для реально сложных участков — неизученных. За недавно спасенной нами деревней, где начиналась дорога, Макса должна была сменить Ида; я была против того, чтобы пускать за руль эту ненормальную, но кто ж меня послушает… Через двести километров Иду сменяла я. Меня — Кер. Потом — стоянка, отдых. И второй бросок, уже до самого корабля.
На сиденье-диване в кабине пикапа помещалось трое. Макс вел машину, рядом с ним восседала Ида, а я притулилась с краешка. Честно говоря, я бы лучше поехала в кузове. Но я терпела. Терпела, глядя в окно и поставив между колен винтовку. Ида сопела, меня подташнивало от ее запаха, меня крючило от того, что она толкается бедром, — но я смотрела в окно и молчала.
Перед самой деревней, когда началась тележная колея, Макс поменялся местами с Идой. Стало легче, хотя говорить мне по-прежнему не хотелось. Не о чем. Ида развеселилась, Макс перебрасывался с ней шутками, а я думала: не к добру.
Мы проехали деревню, переползли через шаткий, не рассчитанный на трехтонную нагрузку мостик через узкую речку. Нас ждали сотни километров пути.
И тут появились верховые индейцы.
— Храмовая гвардия! — выдохнул Макс.
Проклятье. Храмовые гвардейцы схватили Фирса Ситона и уничтожили две группы наших разведчиков. Мы все отлично понимали, что означает их появление. Если нас возьмут, дальше будет только мучительная смерть. Спастись не удалось пока никому.
Они неслись навстречу нам, в лоб, с копьями наперевес, понукая рогатых кобыл. Много, едва ли не полсотни. Нас разделяло метров триста, не больше.
— Гони! — рявкнул Макс.
Это единственный выход. Просто разгонять машину и врубаться в толпу, сминая и калеча всех, кто попал под колеса. Машина это оружие. С хорошим демотивирующим эффектом. Если повезет, можно тупо проехать по трупам и даже оторваться от погони.
Жаль, что за рулем был не Гай. Он бы справился. У Иды хватило хладнокровия ровно на сто метров. Потом она завизжала и зажмурилась, намертво вцепившись в штурвал.
Кажется, я не успела подумать вообще ни о чем. Только переглянулась с Максом. Глаза у него были бешеные.
Макс выбил кулаком люк в крыше, схватил пулемет.
В лобовое прилетело копье, точно между нами с Максом, вынеся стекло к чертовой матери.
Ида завизжала на вовсе уж непереносимых нотах, дернула рулем, машину занесло. Ида дернула в другую сторону, пикап завихлялся, его стало «разматывать», захрустела система стабилизации, пытаясь удержать машину на курсе, а идиотка Ида в панике все крутила и крутила руль. Что она творит, сейчас электроника просто зажмет тормоза и остановит нас.
— Прямо, дура! — рявкнула я.
Мы с Максом открыли огонь.
Первые три ряда индейской гвардии мы снесли, их просто сдуло, только копыта в воздухе мелькали. Но тут машина, скользя боком, влетела колесом в рытвину и опрокинулась. Я чудом не разбила себе голову. Ида выкатилась на дорогу, забегала взад-вперед, непрерывно визжа. Я успела поймать взгляд Макса. Мы оба знали, что такое индейский плен для женщин. И оба понимали, что шансов отбиться — никаких. Даже с нашим оружием против копий. Индейцев слишком много.
— Беги! — крикнул Макс.
Я рыбкой вылетела в проем лобового окна и опрометью кинулась в лес, в самую чащу, в заросли, куда кобыла не пойдет. Каким-то угловым, а может, и затылочным зрением увидела, что Санта, Моника и Дженни тоже побежали. По дороге к деревне, потом свернули в лес. Все втроем. Кучкой. По свободному от кустарника пространству. Жаль Монику, она так хотела за небо. Жаль Санту, которая вряд ли увидит своих детей. Жаль Дженни, которая попала из огня да в полымя. Дуры, подумала я, скатываясь кубарем в овраг, обдираясь о камни и сучья. От боли за девчонок у меня скрутило внутренности, но я только прибавила ходу. Нельзя бежать группой. Нельзя бежать по открытому пространству. Нельзя беречь лицо. Беречь надо только ноги.
Я остановилась, когда отбежала на три километра, если не больше.
Было тихо. Ни топота, ни стрельбы.
Я присела на корточки, зажмурившись, чтобы не заплакать. Все кончено.
При мне только нож. Мой любимый складной нож, с коротким и прочным клинком. Ничего больше. Пистолет я потеряла, когда сыпалась в овраг — от кобуры остались одни лохмотья. Впрочем, я и с голыми руками опасна.
Наверное, разумней всего было дождаться ночи, вернуться на дорогу и попробовать как-то поставить машину на колеса. Но я пошла сразу.
Я кралась так тихо, что сумела не обеспокоить мелких пичуг. Я пряталась за каждым стволом, за каждой кочкой.
Я подошла на двести метров. Нашла удобное дерево, толстое, с прочными ветками, и, не задумываясь, полезла вверх.
Лучше бы я этого не делала.
Гвардейцев было больше нас, тупо больше, намного. Мы их славно покрошили, но храмовой гвардии наплевать, сколько погибнет, главное — выполнить задачу. Если гвардия хоть раз в жизни даст слабину, на Саттанге пошатнутся самые основы, встанет под вопрос и смысл традиций, и власть старейшин вслед за этим. Нынче гвардия не дрогнула, ломанувшись с копьями на пулемет. Она, может, и хотела бы повоевать с нами умно — например, как с теми диверсионными группами, что искали останки Макса; спецназ мясом-то не завалишь, никакого мяса не хватит. Но умничать некогда, раз на тебя прет железная самоходная телега: бодай ее, и все дела. Забодали. В живых осталось два десятка. Похоже, никого из индейцев это не удручало…
Я увидела Кера, Тана, Гая Верону. Их привязали к деревьям. Макс лежал за машиной, лицом вниз, неподвижно. Его топтал сапогами гвардеец, топтал уже равнодушно, без огонька. А другие чуть поодаль насиловали женщин.
Два дня назад мы отбили у бандитов индианок с детьми. Мы убивали своих же, землян. А теперь гвардейцы издевались над теми, кто спас их сородичей. Не над бандитами, а над защитниками.
Индейцы любят высоких рыжих женщин. Поэтому Ида Рафферти просто тихонько выла, она уже никого не интересовала. Ползала по земле, пытаясь натянуть порванные штаны. Санта на индейский вкус была старовата, ее тоже оставили в покое. О надругательстве свидетельствовали только обрывки юбки. А к Монике и Дженни выстроилась очередь. Бедная Моника, она ведь беременна. Ей всего-то семнадцать. Дженни, Дженни. Она была похожа уже на кусок мяса.
Удовлетворенные гвардейцы потрошили наши сумки, рассовывая по своим мешкам все, что показалось ценным. Между делом они лениво пинали пленных. Я видела, как огромный бугай, только что слезший с Дженни, подошел к Гаю Вероне и несколько раз ударил его ногой в пах.
Все кончилось часа через два после того, как мы встретились на этой узкой дорожке, будь она проклята. Гвардейцы собрали трупы, положили их поперек седел на кобыл. Туда же побросали и пленных. И уехали.
Я выждала еще полчаса и слезла.
Я была одна.
И только от меня зависело, останутся ли пленные живыми.
Надо ехать за помощью.

* * *

Я обошла машину. Лежала она под углом, навалившись бортом на холмик. Кажется, толкнешь как следует — встанет на колеса. Но только кажется. Здесь больше двух тонн. Когда едет, управляется буквально одним пальцем, а вот прилегла на бочок — уже суровая мужская игрушка, без домкрата не подходи.
Очень вдруг захотелось, чтобы появился откуда ни возьмись андроид Федор Добров, сказал «у вас нет проблем, мэм» и, слегка поднатужившись, все поставил на место. Иногда ужасно не хватает таких людей, как Федор. Или Август… Стоп, отставить лирику.
Я не удержалась: толкнула машину плечом. Разумеется, тяжелый пикап и не шелохнулся. Кто бы сомневался… Наш багаж валялся по всей полянке, втоптанный в грязь копытами этих лосих, то бишь рогатых кобыл. Кровь, везде кровь. Обрывки одежды. Я искала сумку с инструментами, а ее-то и не было. Мне нужен домкрат, просто домкрат. Лучше бы «хайджек», но сойдет и обычный. Лопата нужна, пускай саперная. Согласна на полиспаст, и еще буксирный трос пригодится. Мне сейчас все пригодится.
Дайте хоть что-нибудь! Я не буду переворачивать Землю, надо всего лишь приподнять машину.
Сумку я нашла в сотне метров от полянки. Пустую. Зачем этим дикарям, которые даже трех федеральных слов не знали, наши инструменты? В храме на алтарь положить, в виде рождественского подарка очередному божку?
Проклятье. Ножом, единственным моим оружием, дерево не свалишь. То есть за неделю я свалю, конечно. Но за неделю ребят казнят. Придется возвращаться в деревню, добывать топор, веревки, а в идеале — мужчин в помощь. Будем надеяться, моих познаний в индейском хватит, чтобы объясниться. И будем молиться, чтобы не приняли за легкую добычу в отсутствие моих спутников. Положим, добыть меня не выйдет, но и помощи я не получу.
Мостик развалился, и вовсе не случайно — проклятые дикари разрушили его. Была бы проблема, речка-переплюйка, ее перепрыгнуть можно, не то что переплыть в два гребка. Я выбралась на другой берег, отжала волосы и стряхнула воду с одежды. Ну вот, заодно и помылась.
Два с половиной километра, отделявшие речку от деревни, я прошла по лесу, скрытно. Храмовая стража шла нам навстречу, и вряд ли, раскатав мост по бревнышку, проверила, не оставили ли мы кого позади себя. Но осторожность не помешает.
Я шагала, чувствуя, как нарастает смутное беспокойство. Осознав, что в мире происходит нечто неправильное, я машинально скользнула сначала за толстое дерево, а потом — в кустарник. Легла. Застыла.
В лесу было тихо. В том-то и дело. Между деревьями уже виднелись просветы, то есть до жилья метров двести. Но я не слышала никого, кроме птиц. Никого и ничего. Я понюхала легкий ветерок — нет, гарью не пахнет. Индейцы на всякий случай ушли в заросли и попрятались, заслышав стрельбу на речке? Давно пора вернуться. Выслать пару разведчиков-мальчишек — проверить, нет ли засады в деревне, сбегать к мосту — и вернуться. К слову, навстречу мне никто не пробирался, но это ни о чем не говорит: индейцы могли отложить поход к мосту до завтра.
Через минуту все стало ясно. Я выползла на опушку и наткнулась на широкую колею, пробитую копытами. Свеженькую колею. Значит, гвардейцев было два отряда. Один зашел нам в лоб, другой — преследовал. И оказался в деревне… Ой, плохо дело.
Скрываться смысла уже не было. Я брела по узкой улочке между домами и отстраненно думала, что стала плохим разведчиком. Потому что надо было найти топор и веревку, а я искала лопату.
Их надо похоронить.
Мужчины, женщины, старики, дети. Домашняя птица, скотина, собаки. Две кобылы, одна жеребая. Брюхо распахано, рядом с издохшей матерью в пыли лежит недоношенный жеребенок. С отрезанной головой. Не понимаю. Зачем скотину-то? Зачем отрезать голову выкидышу, который и так не выживет? Зачем убивать все живое?
Трупы, трупы. Порубленные топорами, заколотые копьями, затоптанные копытами. Детские трупики с размозженными головами. Женщины все до единой с распоротыми животами. Мужчины с отрезанными гениталиями. Отрезали всем, даже младенцам. Над трупами густо гудели крупные мухи, облепляя раны и копошась в лужах крови.
Эти звери окружили деревню, согнали жителей к центру и методично их перебили. Затем прошли по домам, отыскали спрятавшихся и тоже убили. Спрятавшихся убивали особенно жестоко. Ничего не взяли. Ушли.
Я повидала многое. Я была на штурме пиратской базы, шла с терминаторами. Это только обыватели думают, будто пиратская база — мужчины бандитской наружности, водка рекой, наркотики горой, шлюхи в ассортименте, одна другой гаже. На самом деле пираты выглядят точно так же, как остальные люди, алкоголь там дороговат, его дешевле купить в обычной федеральной колонии, и наркотики они не едят, а продают. Шлюхи есть, как везде. Но большинство мужчин живет с постоянными подружками, те рожают детей, занимаются их воспитанием, ведут дом. Ну а почему, собственно, пираты должны так уж разительно отличаться от колонистов? И вот такую базу мы брали с боем… Я шестнадцать раз ходила в Эльдорадо. Страна, очень сильно ориентированная на смерть. Убийства, в том числе и изощренные, демонстративные, рассчитанные на то, чтобы деморализовать противника, там в порядке вещей. Там в ходу публичные казни — повешение. В конце концов, я сама не ангел. Далеко не ангел.
Но такое зверство меня оглушило.
Вот каков истинный Саттанг.
Космодром Чужих, федеральное консульство, выпускник Государственного университета Земли на троне, непролазные джунгли и хладнокровное уничтожение друг друга. Просто так, без суда и следствия. Не в бою. Карательная акция. В каждой деревне есть почтарь, он перед смертью доложил коллегам, что деревня уничтожена. Теперь на пятьсот миль в округе все боятся: вдруг их тоже? Методом случайного тыка решат, что этой деревне не должно жить?
Я поняла, что среди трупов не вижу девчушку, внучку вождя, которую мы вывезли из лагеря банды. Может, сумела спастись? Надо найти.
Я стала обыскивать дома и подвалы, любые схроны. Пусто, пусто… В скотном сарае под копной сена что-то лежало. Я приподняла сухую траву — и не сразу поняла, что это. Как будто крупный щенок. Мокрый, в кровавой слизи. С отрубленными лапками и выколотыми глазами, с крест-накрест разрезанным животом. Я присела над ним и увидела то, что лежало чуть дальше. Женщина. Младшая жена вождя. Она чудом убереглась от банды. Дохаживала беременность. В ее широко раскрытых глазах застыла боль, рот распорот от уха до уха. Руки связаны за спиной, ноги подтянуты к затылку. Живота не было. Его отрезали. А то, что было внутри, я приняла за щенка.
Господи. Этой девочке ведь оставалось всего несколько дней до того, чтобы родиться. Может, она даже успела вдохнуть впервые и закричать, после того как ее выдернули из матери.
К горлу подкатил комок, я зажала рот ладонью, от пальцев в нос ударило запахом крови. Я едва успела отскочить от двух изуродованных тел. Меня вырвало. Потом я стояла у выхода из сарая, тяжело опираясь на косяк, и дышала. Закрыв глаза. Я боялась обернуться, боялась смотреть вперед.
Потом зашагала прочь.
Я ничем не могу уже помочь мертвым. Я должна спешить, чтобы помочь живым. Чтобы Макс, Кер, Тан и Гай Верона не сидели на колу, оскопленные и с вырванными глазами. Чтобы Санта и Дженни Ивер не остывали в грязи с распоротыми животами. Чтобы Моника и Ида родили своих малышей, а не глядели, как звери кромсают их.
В доме вождя я нашла все, что нужно. Топорики, веревки, лопату, ножи… Уложила инструменты, обвязала их. Тяжело, но донесу. Простите меня, павшие, но я не буду возвращаться через деревню. Я обойду.
Вышла в сад и застыла. Потом села. Я помнила это дерево — вождь сказал, оно священное и хранит его дом. Плохо хранит: сейчас на нем висела гирлянда из трех детей. Обмотанная вокруг ствола гирлянда.
Я молча положила свой тюк наземь. Достала нож. Обрезала веревку, на которой висели мертвые дети. Уложила тела на траву. Сходила в сарай, принесла неродившуюся девочку. Сглотнула, вышла на улицу.
Я собирала детские тела и сносила их под дерево вождя. Их надо похоронить. Нельзя оставлять кости под небом, индейцы верят, что тогда они достанутся самым жадным и голодным Духам. Индейца можно закопать, сжечь, опустить под воду в закрытом ящике с камнями. Нельзя бросать. Я соберу всех, срублю священное дерево, засыплю сеном. Потом подниму машину и вернусь. Подожгу и уеду.
Я уже взялась за взрослых, когда на опушке что-то шевельнулось. Я мигом перекатилась за угол, но осторожность была излишней: два индейца. Мужчина и женщина. Незнакомые.
Какое-то время мы издали приглядывались друг к другу, прежде чем индейцы решились подойти. Встали рядом со штабелем тел. Потом мужчина спросил:
— Что ты хочешь сделать с ними?
Он говорил на федеральном, хотя слова подбирал с трудом.
— Предать огню, — ответила я по-индейски.
— Да, — сказал индеец. — Это хорошо. Долго копать яму в земле, чтобы все поместились. Огонь лучше.
Они помогли мне собрать все тела. Мы тщательно завалили их сеном, дровами, рухлядью из домов.
— Дерево надо срубить, — сказала я. — Чтобы огню хватило пищи, и все тела сгорели. Вам нельзя, я сделаю.
— Нет, — сказал индеец, — если дерево предало своих, его рубят чужие. Мы чужие, мы гостили. Поэтому живые. Я срублю.
Он умело взялся за топор. Мы с его женой отошли.
— Что здесь было? — спросила я, надеясь, что моего индейского хватит для понимания.
— Гвардия Храма, — ответила женщина. — Они сказали, деревня потакала осквернителям. Мы были в лесу. Многие были в лесу. Почтарю сказали: позови всех, кто живет здесь. Он позвал. Это особый зов. Почтари слышат друг друга, но когда особый зов, почтаря слышат все. Мы тоже. Он сказал, чтобы все пришли. Нас не позвал, мы не живем здесь. Их стали убивать. Мы видели. Издали. Мы боялись. Гвардия Храма может убивать, имеет право, но эти все делали неправильно. Нельзя убивать, если ребенок в животе виден. Тогда женщину обращают в рабство. Если убить, Мать Чудес разгневается. Тогда будет плохо всем. Кто убивал и кто не помог. Поэтому мы не убежали. Мы решили ждать, пока Гвардия уйдет. Потом всех похоронить. Это помощь. Увидели тебя. Ты тоже боишься гнева Матери Чудес?
— Я не знаю, кто это такая. Я чужачка.
— Мой муж видел таких, как ты. Я расскажу тебе про Мать Чудес. Всем женщинам надо знать про нее. Но ты должна запомнить: про нее нельзя говорить с мужчинами и так, чтобы они слышали. Только с теми, у кого все отрезано. Хотя вам, чужакам, наверное и не страшно это.
— А твой муж? Он близко, может услышать.
— Год назад он стал мне муж только по слову. Ему отрезали. Он долго не был на родине, потом вернулся, взял меня в жены. Мы жили, потом он нарушил закон. Ему отрезали. Теперь он может говорить о Матери Чудес.
Мрак, подумала я. Какой же мрак! Зверство, ставшее не то что законом — а обыденностью, нормой жизни, порядком вещей.
— Давно, — продолжала индианка, — Саттанг плохо жил. Все болели, умирали. Духи сошли с ума. Земля тряслась, горела. Сушь, на следующий год вода. Осталось мало-мало мужчин и женщин, а детей уж сто лет не рождалось. Ночью небо стало светлым, как днем. Все испугались. С неба упала лестница, и сошла Мать Чудес. Она сказала, что исполнит любую мечту, если мы станем жить по закону. Мы согласились. Тогда она набрала воды в руки и пролила ее наземь, и с той водой с ее рук слилось волшебство. Так много его понадобилось, что Мать Чудес превратилась в камень. Она не шевелится, но она живая. Она живет в храме, туда нельзя, но если кто войдет и выйдет живым — того нельзя трогать, он благословен. Если его тронуть, большие беды грядут на Саттанге. Но если за его смерть отомстить, то наоборот, большая радость будет Саттангу. Один раз в десять лет храм открывают, и тогда любой может войти и попросить у Матери Чудес всего, о чем хочет, но только один раз. Не за так. Мы говорим — надо платить долей своего сердца. Ты чужачка, я не знаю, как тебе объяснить.
— Я понимаю, — на всякий случай сказала я. — Но не могу объяснить, что я понимаю. А у других Духов тоже есть имена?
— Не-ет. Ни у кого нет. У Матери Чудес тоже нет. Мне говорила бабушка, а она узнала от стариков, что, когда Мать Чудес сошла с небес, то сказала: вот земля, где нет имен. Это звучит как «Саттанг». Это не наше слово, не индейское.
— А других слов от Матери Чудес ты не знаешь?
— Их нет. Только одно.
Равномерные удары топора прекратились, индеец свистнул, предупреждая нас. Послышался оглушительный треск — и огромное дерево упало, давя под собой мертвые тела.
— Теперь можно зажечь, — сказал индеец.
— Нет, — я покачала головой. — Куда вы пойдете отсюда?
— Домой, — ответил индеец. — Нам идти десять, нет, больше дней. К городу.
— Вы попадете домой быстрей, если поможете мне. У речки осталась моя машина. Она упала. Если ее под-пять, я довезу вас до вашей деревни. А перед тем, как уехать, мы подожжем костер. Но если зажечь раньше, кто-нибудь увидит дым и поймет, что убиты не все.
Индеец поглядел на жену, потом на меня:
— Ты хорошо придумала. Я знаю, что такое машина. Покажи ее, я скажу, что делать.
До моста мы шли молча. Индеец иногда озирался, прислушивался, и я понимала: несмотря на внешнее хладнокровие, он насмерть перепуган. Но опасность ушла. Перебравшись через речку, мы вышли на лужайку. Индианка затравленно оглянулась, объяснять ничего не потребовалось.
— А ты? — только и спросила она.
Я показала на заросли:
— Там овраг, кобыла не пройдет. А спешиваться они не рискнули.
— Ты правильно сделала, — похвалила индианка. — Хоть и чужачка, а умная.
Индеец оглядел пикап, тоже попробовал толкнуть его плечом.
— Нет, руками не поднять. Надо думать. Закат скоро, ночевать надо. А утром подумаем.
…На следующий день к закату мы выехали. За спиной поднимался огромный черный столб дыма над погребальным костром. К утру мы добрались до родной деревни моих неожиданных помощников. Я поблагодарила их, но остаться на отдых не согласилась.
Ничего, до города не так уж далеко. Потерплю без сна.
К полудню я заглушила двигатель, остановившись перед зданием нашего консульства.

* * *

— Капитан Берг? — удивился консул. — Как странно, меня не поставили в известность.
— Вас всегда ставят в известность о секретных операциях министерства обороны? — парировала я.
Консул явно не привык работать. Приехав, я сидела в приемной добрых два часа, прежде чем он принял меня. Еще и извинился, мол, был на обычной своей прогулке. Уж конечно, это жуть как важно. Люди, которых увезли на казнь, могут и подождать, пока консул нагуляется.
— В плену у индейцев находится группа наших граждан.
— Вы имеете в виду, в частном владении?
— Нет. Я имею в виду, что люди схвачены храмовой гвардией.
Консул резко погрустнел.
— Увы, капитан Берг. Мы не должны вмешиваться в религиозную жизнь местного населения…
— Какая, к черту, жизнь?! Людей схватили на общей дороге, недалеко от деревни! Их избивали, над ними издевались, а потом увезли! Ваша задача — просто узнать, где их держат, все остальное сделают без вас! Мне от вас нужен только канал связи с «Абигайль».
— Вот как? Что ж… что ж… пожалуй, я могу узнать то, о чем вы просите. Конечно, вы правы. Если есть возможность спасти наших граждан… увы, обычно индейцы не выдают пленных, которых взяли гвардейцы. Гвардия это очень серьезно. Есть возможность только выкупить тех, кто попал в частное владение. Но, конечно, я приложу все усилия…
Где тебя только нашли, идиот, подумала я. Кому только в голову пришло отправить тебя консулом на Саттанг. Умные не захотели ехать в захолустье, опальные сказали, что лучше застрелиться, а из дураков будто специально нашли единственного, кто не способен представлять наши интересы даже самому себе.
Меня провели в маленький кабинет, почти целиком состоявший из окон. Я с сомнением поглядела на диваны со светло-бежевыми чехлами, потом — на свою одежду, всю в засохшей земле, крови и копоти. A-а, ладно, мои это проблемы, что ли? И уселась на диван. Секретарша консула, чрезвычайно ухоженная дама, разумеется, не сделала мне замечания. Но ее подчеркнуто офисное выражение лица говорило о многом.
— К сожалению, — прожурчала она, — у нас ограниченные технические возможности. Мы не сможем подключить вас к прямому каналу. Если желаете, можно воспользоваться аппаратной связью.
— Мне без разницы.
— Одну минуту, пожалуйста.
Она удалилась. Я машинально потерла левое запястье. Кожа под лентой была раздраженной, и зуд донимал меня уже несколько дней. Вместе с тошнотой. Меня рвало уже от одного воспоминания о запахе сырого мяса. И почему-то безумно хотелось лимона. Хотелось так, что я готова была попросить надменную секретаршу консула. В принципе, по этикету мне и так должны предложить чашку чаю, а лимон вроде как обычное дополнение, но мало ли…
Двери распахнулись, и вплыла секретарша. На подносе — чашка чая с каким-то ароматизатором и стационарный коммуникатор.
— Благодарю вас, — кивнула я и незначительным тоном уточнила: — Простите, у вас лимона не найдется?
— Да, конечно. Сейчас принесу.
Я набрала код Иноземцева. Канал тоненький, слабенький, но мне хватит. Прошла секунда, две, десять. Соединения нет. Я сбросила набор, повторила. То же самое. Очень интересно. Наугад набрала код брата. Нет связи.
Вернулась секретарша с блюдечком лимонных долек.
— О да, — сочувственно сказала она, — это у нас бывает. Здесь только один спутник, и если его закрыло облаками…
За окном сияло яркое солнце.
— Ничего, не беспокойтесь. Через несколько минут все восстановится.
Она ушла. Я попробовала снова. Дохлый номер. С диким наслаждением сжевала дольку лимона. Запила чаем. Еще попытка. Связи нет. Ладно, готова терпеть, пока лимон не кончится… Удивительный какой лимон, даже кислоты почти не чувствуется, а мне хотелось именно этой жгучей, сводящей челюсти кислинки.
Внезапно закружилась голова. Я попробовала встать, пройтись, но отказалась от затеи — в глазах потемнело. Только обморока мне сейчас не хватало. Надо сделать несколько вдохов-выдохов, опустить голову пониже, все пройдет.
Не прошло. Дурнота усиливалась. На всякий случай я попыталась вообразить кусок сырого мяса, его вид, запах, консистенцию — чтобы получить облегчение на приступе рвоты. Ничего не вышло. То есть мясо выглядело отвратительно, и меня подташнивало, но рвоты не было. У меня обезвоживание, подумала я, и махом допила чай.
Вот это я сделала напрасно.
Только допив, я поняла, отчего мне сделалось так худо.
Передо мной все еще стоял коммуникатор. Алистер сказал, при попытке расплатиться за покупку… а что происходит, когда платишь? Правильно, чип срабатывает, как кошелек. Не надеясь ни на что, я вызвала с чипа свой расчетный счет. Есть!
Уже теряя сознание, я бросила руку вперед, прижала левое запястье к сканеру коммуникатора — глупо, но вдруг поможет?
И на грани беспамятства я увидела, как открылась дверь, вошли консул с секретаршей.
— Вырубилась? — спросил консул.
— Доза достаточная, — ответила секретарша.
— Проверь.
Она ощупала меня, как курицу. И не сразу обратила внимание на коммуникатор. А когда посмотрела, было поздно.
— Ушел большой пакет, — растерянно сообщила она.
— Куда? Адрес!
— Кажется… да, точно. На ее расчетный счет.
— Что за чушь?
— Но это тот адрес, который она вызывала! Может, хотела за что-то заплатить?
— На Саттанге?! Да черт с ним. Если кто за ней прилетит, ему же хуже. Ребята справятся.
Я отключилась уже окончательно.

* * *

Голова раскалывалась от боли.
Комок тошноты намертво застрял в пересохшем горле.
Губы и щеки саднило.
Все тело затекло.
Я открыла опухшие глаза и увидела себя в багажнике машины. Впереди, за рулем, отделенный от меня металлической сеткой, консул. Больше никого.
Руки скованы наручниками, как и ноги. Рот заткнут кляпом.
Вот это влипла.
Консул заметил, что я очнулась.
— Зря ты сюда прилетела, — сказал он сочувственно. — Все вы зря сюда летите. Ты пойми, у меня нет к тебе ненависти. Вообще ничего личного нет. Здесь свои правила игры. Ты сама виновата, что влезла.
Если я что и ненавижу, так это слова «здесь свои правила игры».
Хорошо, что у меня заткнут рот.
Взгляд упал на левую руку. Ленты не было. Был след от легкого ожога, похоже, ее резали термоножницами. Роботизированными. Небось, рассчитывали, что там взрывчатка, и не придется инсценировать мою смерть. Ай-ай-ай, какой облом… Ты, мерзавец, еще не знаешь, какой облом. Ленту, небось, в ручках подержал? Да даже если нет. Там, где ты ее снимал с меня, осталось столько умной пыли, что тебя за парсек вычислят.
Очень хорошо, что у меня заткнут рот.

* * *

— Не пытайся с ними заговорить, — предупредил меня консул, вынимая кляп.
Мы стояли возле его машины, окруженные рослыми индейцами. Консул лично освободил мне ноги, затем снял наручники и вынул кляп.
— Они все равно ни слова не понимают на федеральном.
Я промолчала. Индейцы интересовали меня куда больше, чем трусливо-победительный тон консула.
Их было штук двадцать. Практически равного роста — под два метра — в синих юбках по колено и синих же плащах. Почему-то тканых. Храмовая стража в том лесу носила меховые. Пояс, подол, края плаща отделаны красным орнаментом. У одного по бедру змеилась вышивка белой шерстью. Сапоги из некрашеной кожи, по колено, туго обмотаны ремнями — надо полагать, чтобы не сваливались, поскольку по форме они были скорей кожаными чулками, чем обувью. Ремнями же крепились и деревянные подошвы. Оружие — только холодное. Разумеется. Пороха индейцы не знали, и традиция предписывала игнорировать его. Зато холодняка было завались, и он поражал разнообразием. У кого-то рогатины, у кого-то традиционные индейские алебарды, а у двоих я заметила луки. Ножи, короткие мечи, булавы, пращи… И каждый носил на себе целый арсенал. Достаточно убить одного, чтобы вооружить всю нашу группу. Если, конечно, она еще жива.
Консул бросил машину на холме, с которого открывался вид на огромный лагерь. В центре стояли высоченные шатры, по мере приближения к краям шатры мельчали, пока не превращались в палатки. Навскидку здесь тусовалось тысячи три индейцев. Судя по всему, это была какая-то временная стоянка, поскольку индейцы вообще-то прекрасно умели строить дома, и отнюдь не из шкур.
Ближайший конвоир грубо толкнул меня в сторону лагеря. Ну ладно, пойдем. Я зашагала по тропинке вниз. Время от времени меня тыкали в спину и плечи — и вовсе не древками, а острием. Консул семенил рядом, вздыхая и потея.
— Ты только не наглей. Борзость здесь никому не нравится. Веди себя смирно. Поняла, да? Не зли людей.
Людей, ага. Никогда не страдала ксенофобией, но что-то мне мешало признать свое окружение людьми. Причем в равной степени индейцев и нашего консула. Не наглей, ишь ты. Ну да, а то тебя потом выпорют. Наверное, публично. Индейцы любят публичность.
Меня провели через весь лагерь. Какая глупость — вести кадрового разведчика с открытыми глазами через лагерь. Впрочем, чего им тут бояться, они хозяева положения. Чужак, даже убежавший, обречен скитаться по Саттангу. Его найдут быстро — индейская почта донесет. Никуда не денется.
Конечно, если у него нет корабля.
Но индейцы жили другими категориями, они ходили пешком, ездили на кобылах и возили грузы на телегах. Поэтому они даже не рассматривали такую возможность — что у пленного где-то может быть спрятан челнок или корабль. Все равно как мы — не учитываем, что некоторые человекообразные запросто общаются телепатически.
Я внимательно слушала пароли. Вряд ли они меняют их тут каждый день. Этой расе не с кем воевать, а без войны осторожности не будет. Пароль на всех постах был один и тот же.
Меня подвели к самому большому шатру. Отлично, усмехнулась я, чем выше начальник, тем осведомленней его приближенные. И тем коварней. Ты можешь рассчитывать на слуг, если стал вождем в глухой деревне. Но если ты большой вельможа — жди предательства каждую минуту. Потому что твоим слугам всегда хочется повышения по иерархической лестнице.
Перед шатром случилась заминка. Кажется, консул то ли пароль забыл, то ли не по чину ему было являться так запросто. Пришлось ждать минут десять, потом нас пропустили внутрь. Я увидела полтора десятка очень старых индейцев, совершенно белых от седины. Богатые плащи всех доступных цветов, вышивка, золото. Сапоги с подметками — ага, все-таки умеют шить правильную обувь! — бахромой и шнурами вместо ремней. Роскошные пояса с короткими кинжалами. И — одинаковые для всех белоснежные набедренные повязки.
Все они сидели. Каждый на своем деревянном стуле с подлокотниками. Колени плотно сжаты, как у девственницы перед насильником. В центре, на самом высоком стуле, восседал старик с наручами на обеих руках. Из чего они были сделаны, я не поняла, у меня создалось ощущение, что из кожи. Расписные, разукрашенные наручи, закрывают руки от середины кисти до середины предплечья. Зачем-то я подумала, что появись я на вечеринке у Тэгги с таким сопряженным браслетом — все модницы сойдут с ума.
Сзади сильно нажали на мои плечи. Я переступила, уходя от давления. Консул прошипел:
— На колени встань, дура!
Мне сделалось весело. Он серьезно думает, я не в курсе, что меня ждет?
— А если не встану, что будет?
— Увидишь, — буркнул консул.
Я рассмеялась и лягнула одного из своих конвоиров. Возникло короткое замешательство. Похоже, здесь не знали, как поступать с обреченными пленниками, которые сопротивляются просто так, из куража. Гвардеец слева решил проявить инициативу, схватил меня за локоть. Замечательно. В следующую секунду он рухнул на землю, подвывая и держась за коленку. Интересно, у них тут предусмотрена пенсия по инвалидности?
Старик с наручами сказал:
— Оставьте ее.
Я прикинула — и решила пока не выдавать, что знаю индейский. Вместо этого я весело сказала:
— Ничего-ничего, я не устала, можете не предлагать мне стул, я постою.
Консул перевел. Спустя мгновение из-за спин старцев вынырнул индеец и перевел еще раз — потому что консул, естественно, не осмелился повторить мои слова. Старцы, как по команде, поджали губы. Консул аж дышать перестал.
— Ты… — едва слышно прошелестел он, — ты что творишь, нас обоих сейчас убьют…
— Боишься сдохнуть вместе со мной? Надеешься, что я пожалею тебя? — осведомилась я. — Извини, это Саттанг, здесь свои правила игры.
— Дура, — выплюнул консул. — Господи боже ты мой, какая же ты редкостная, уникальная, феерическая дура!
— И все потому, что знаю: два раза меня не казнят, только один. Могу делать все, что захочу. Хоть в лицо этому старикашке плюнуть. Кстати, достану.
— Не вздумай! — консул побелел. — Это же Хесс, глава совета старейшин! Ты… Из-за тебя нас всех поубивают тут!
— Так вам и надо, — засмеялась я.
Значит, Хесс. Реальный хозяин Саттанга, как считает Кид Тернер. О-очень сложный персонаж. И вдобавок — родной дед царя Патрика.
Парень-индеец тем временем пересказывал на ухо Хессу мою перепалку с консулом.
— Отойди от нее, — приказал Хесс консулу.
Голос у него был бесцветный, как и старое лицо. Между прочим, Хесс запросто может знать федеральный — у него ведь зять из наших. Но это не имеет значения, не он же пойдет к царю с доносом… Пойдет кто-то другой, кому Хесс мешает. Или просто хочется приподняться повыше.
— Женщина, тебя схватили на священной земле, — продолжал Хесс. — Ты осквернила наши святыни. За это ты будешь казнена.
— Мое имя — Делла Берг, — четко произнесла я по-индейски. — Царь заплатит любому, кто сообщит ему, где я. Меня схватили не на священной земле, а в консульстве Федерации Земля, схватили наши граждане, и сюда привез тоже гражданин Земли. Вы можете убить меня, но это будет убийство, потому что ваш закон я не нарушала. Федерация покарает вас за это. Спроси у своего внука, Хесс, как горит земля, леса и даже вода от нашего оружия. Такой будет месть за меня.
— Это… это неправда! — сдавленным голосом пискнул консул. — Она лжет!
— Правда, — я смерила его взглядом. — Потому что я ношу титул княгини Сонно. Потому что мой брат — принц Дивайна. Сюда придут частные армии и разнесут тут все в щебенку.
Я произнесла эти слова с такой убежденностью, что сама поверила.
— Уведите ее, — велел Хесс. — К остальным преступникам. Казним всех вместе. Приговор неизменен.
Не знаю, какой реакции он ждал от меня. Может быть, истерики. Потому что когда я спокойно кивнула и сделала шаг к выходу, на его лице мелькнула тень удивления. Консул, уже мокрый от нервного пота, остался. А я услышала все, что хотела. «К остальным преступникам» — значит, мои товарищи по несчастью еще живы.
А раз живы — у нас есть будущее.

* * *

Мой оптимизм сильно поубавился, когда я увидела «тюрьму». Пленников держали на самом краю лагеря, там, где местность сильно понижалась, переходя в обширное болото. В густом кустарнике индейцы вырубили пару полян. Та, что посуше, сейчас пустовала. Пленники сидели на второй — среди сучьев, оставшихся от кустарника. Под ногами чавкала черная земля, во вмятины от ботинок быстро просачивалась вода. Охрану несли восемь гвардейцев.
Конечно, это малость получше, чем ямы, откуда пришлось бы доставать людей поодиночке. С другой стороны, уйти отсюда можно было только через лагерь: насколько я понимала, болото служило отличной преградой для бегства.
Я не увидела следов костра. Худо. Значит, вечером и ночью не будет спасу от кровососов. На огромной куче из веток, прикрытых какой-то тряпкой, лежала Ида Рафферти, вальяжно набросив на себя мою плащ-палатку. Рядом, на индейской плетеной салфетке, валялись объедки. Довольно много.
Санта, Моника и Дженни держались поодаль. Индианок можно было различить лишь по цвету волос, так сильно они были избиты. Дженни выглядела самую малость лучше, лицо почти не пострадало, но взгляд стал мертвым. Такого у нее даже в бандитском плену не было.
Мужчины даже головы не повернули на шум. Но взгляды скосили, конечно. Макс, судя по тому, что сидел в вольной позе, отделался легко — без переломов и отбитых внутренностей. Удивительно, если вспомнить, как его топтали. Гай Верона лежал на боку, ему было очень худо. Кер и Тан невозмутимо играли кусками палочек, соорудив из них нечто вроде фишек.
Меня довели до сырой полянки, сильно толкнули в спину. Я удержалась на ногах, подошла к женщинам и молча села.
— В лесу трудно одной, — обронила Санта.
— Да, жаль, что тебе не удалось привести помощь, — сказала Дженни. — Не кори себя. Мы надеялись, конечно, но понимали: ты одна на чужой планете не справишься.
Моника всхлипнула.
— Наш консул — предатель, — ответила я. — Я доехала до него. Он-то и привез меня сюда.
— Чего и следовало ожидать, — негромко сказал Макс. — Вся эта воровская схема должна была опираться на консульство, им нужна была «крыша». Правда, я думал, что предал все-таки кто-то из сотрудников. Оказывается, сам консул.
— Его секретарша как минимум в доле.
— А они любовники, — сказал Макс. — Теперь понятно, как именно погиб Фирс Ситон. Вопросов больше нет.
— Эти, — я показала на стражу, — по-нашему понимают?
— Нет, — не поворачиваясь, ответил Кер. — Их нарочно таких подобрали, чтобы ни слова. Чтобы мы не соблазнили их обещаниями красивой жизни на Земле. Никто из тех, кого мы увидим до казни, не знает федерального. Многие даже старшего индейского не знают, говорят только на младшем.
— Я почему-то думала, у вас один язык.
— Восемь, — сказал Кер. — Шесть — это варварские, дикарские языки. Старший — это язык царского берега. А младший — он степной. Степняков мало осталось, из них всегда набирают воинов, и они не возвращаются домой, чтобы оставить детей. Раньше, когда мой дед был моложе меня, степняков и нас было поровну. Но еще была война, и степняков победили, многим все отрезали и сделали рабами царя. И сейчас, если у степняков рождается сильный мальчик, его с детства забирают в гвардию. Дома остаются только слабые, и степняки из-за этого стали другими, они часто болеют и рано умирают. Раньше говорили, что степной язык старше прибрежного, но степняков победили, а у побежденных не бывает старшего языка, только младший.
Наш разговор разбудил Иду Рафферти. Она отбросила полу плаща, высунула грязную кудлатую голову, уставилась на меня опухшими глазами.
— Явилась, — процедила она. — А притворялась такой крутой разведчицей! Я знала, что ты не справишься. Куда тебе!
Я внимательно рассмотрела ее и отвернулась. Ида являла собой разительный контраст с остальными пленниками.
— Она на особом положении, — пояснила Санта. — Она беременна. И понесла на священной земле.
— Да! — вякнула за спиной Ида. — Я достойна уважения, я офицер, жена и будущая мать! Даже тупые индейцы это понимают! Поэтому меня не казнят!
— Как я устала от всего этого… — пробормотала Дженни. — Ну ладно казнь, эту-то пытку я чем заслужила?!
Моника всхлипнула. Я вспомнила, что она ведь тоже беременна.
— Нет, — глухо сказала Санта, — уже нет. Ее побили, сильно, и теперь у нее нет ребенка в животе.
Над головой нудели комары. С каждой минутой их становилось все больше. Я смотрела в изуродованные лица женщин. У Дженни под бровью сидела муха и сосала кровь. Дженни, похоже, не чувствовала, хотя от укуса уже появилась легкая опухоль, и глаз стал заплывать.
— Джен, сними муху с левой брови, — не выдержала я.
Она потерла пальцами веко, нащупала опухоль.
— Ох ты… Впрочем, это уже не имеет значения. Может, даже к лучшему, хоть медведи лезть перестанут… — она осеклась.
Женщины дружно опустили глаза.
— Тебе лучше приготовиться заранее, — выдавила Санта. — Они приходят каждое утро. Туда, — она показала на сухую полянку. — Берут нас. Делают что хотят до полудня. Потом отпускают.
— Что? — я не поверила своим ушам.
— Да трахают их! — объяснила Ида. — А меня нет, потому что я не какая-то подстилка, я уважаемая женщина! И тебя будут! Чтоб ты лучше свое место запомнила!
Я смотрела на Санту. Она перебирала какие-то веточки и крошки у колена.
— Так принято, — сказала она. — Пленных женщин отдают на потеху. Всегда. На глазах у их мужчин.
— И вы что, терпите?! И мужики просто смотрят?!
— Так принято, — повторила Санта. — Женщина должна подчиняться мужчине. Или она не женщина. Если она не женщина, ее будут бить, как мужчину.
— Слушайте, а вам не все равно? Ну вот что с вами могут сделать, серьезного? И чтоб оно хуже казни было?
Санта вздохнула.
— Делла, смерть близко. Не нужно суетиться. Надо принять то, что свершилось.
Я несколько секунд молчала, выравнивая дыхание. Потом подалась вперед:
— Санта, принять неизбежное — не грех. Грех принимать за неизбежное то, что можно изменить.
Санта подняла голову. Взгляд у нее был спокойный, и я поняла, что эта женщина не подведет. Я только скосила глаза, показывая на Иду, и Санта чуть заметно кивнула, мол, потом и не при ней.
Макс очень внимательно следил за нашим разговором. Мы переглянулись, он тут же пересел ближе к Керу, делая вид, что следит за игрой. Что-то шепнул. Через пять минут Кер поднялся, и Макс занял его место, собрав палочки-фишки. Кер поманил меня:
— Пойдем, я покажу тебе, где оправляться.
Я пошла за ним, к самому болоту.
— Оправляться вон там, — он показал на хилый кустик и понизил голос: — Болото непроходимо. Совсем. В ту сторону берег топкий, но в другую еще хуже, хотя кажется, что можно пройти по корням кустов. Там очень глубоко, один раз наступишь — и все. Что ты хочешь сделать?
— Через лагерь. Я знаю дорогу.
Кер покачал головой.
— Оружие нужно.
— А у стражей взять никак?
— Я думал. Только утром, когда они разделяются. Часть остается с нами, часть уводит женщин. Когда они вместе, их трудно победить. Я могу драться, Тан может, коммандер может. Гай не может, его сильно ударили, он почти всегда лежит.
— Идти-то может?
— Захочет жить — пойдет и побежит. Не захочет — умрет. Я дам ему легкую смерть. Вчера он просил нас удавить его, так мучился от боли. Но утром ему полегчало.
— А женщины?
— Мои жены смогут. Дженни сможет. — Он весьма выразительно помолчал. — Коммандер сам пусть говорит со своей женщиной.
Меня даже не резануло это «со своей женщиной».
— Сделай вид, что оправляешься, — посоветовал Кер. — А то стража подумает лишнее. Я подожду.
— Это нормально, что ты рядом?
— Сейчас нормально. Мы очень чистоплотные. Мы не оправляемся на глазах у всех. Мы часто моемся в воде с мыльным корнем. Мы не едим руками. В каждом доме у двери стоит ведро, где можно ополоснуть руки, когда входишь. Поэтому когда индейца берут в плен, у него все отнимают. Его заставляют делать все наоборот.
— Чтобы сломать волю?
— Нет. Так показывают, что он больше не живой. Ты умеешь есть руками?
— Я все умею.
Я залезла в кусты, стараясь не наступить на отходы чужой жизнедеятельности, которых тут было уже довольно, присела в характерной позе. Ботинки утонули в черной жиже по щиколотку. Один из стражей как-то очень внимательно слушал, о чем болтают Санта и Дженни. Просидев минуту, я встала, с чваканьем выдернула ноги из болотной грязи. Страж тут же перевел взгляд на меня. Успокоился, снова уставился на женщин.
— Кер, вон тот парень знает федеральный, — сказала я, вернувшись на лужайку.
— Почему он тогда нас не выдал?
— Надеется получить награду. Поговорите при нем о чем-нибудь. Повздыхайте, мол, жаль, что умрем и наши сокровища, которые мы спрятали, так никто и не найдет.
— Я понимаю, — кивнул Кер. — Иди к женщинам.
Когда я вернулась на полянку, взгляды у женщин переменились. Мертвое отчаяние на личике Дженни сменилось робкой надеждой, Санта деловито осматривала свою обувь, и даже Моника чуть ожила.
Стража зашевелилась, Санта сказала:
— Еду несут.
От лагеря к нам направлялись три индейца, судя по одежде — рабы. Двое тащили котелок, третий — сверток из плетеной салфетки. Ида с кряхтеньем села, устроилась поудобней. Сверток отдали ей, а котел грохнули посреди полянки, да так, что он накренился. На землю пролилось немного варева.
— Это еще ничего, — пробормотала Дженни, — вчера почти все выплеснули. Делла, поешь обязательно, кормят один раз в день всего.
Варево не просто пахло — оно воняло. Воняло отвратительно, но, несмотря на это, я ощутила, как рот наполнился слюной. Когда я последний раз ела? Двое суток назад, кажется.
На вид еда была еще хуже, чем на запах. Я старалась не думать о том, какова она на вкус. Мужчины подтянулись ближе, даже Гай Верона подполз. Ида уже чавкала.
— Ее кормят нормальной едой, — сказала Дженни.
— Конечно! — тут же отозвалась Ида. — Потому что я будущая мать, мне необходимо хорошо питаться, чтобы ребеночек был здоровеньким! Даже индейцы это понимают!
Моника горько заплакала. Санта внезапно влепила ей подзатыльник:
— А ну слезы вытри и ешь!
— Я не могу… — простонала Моника.
— Можешь, — приказала Санта.
Варево было еще горячим. В жидкой каше плавали непонятные куски.
— Для пленных варят еду из самого нечистого, что есть на земле, — сказал Кер. — Ящерицы, змеи, жуки, черви. И заправляют плохой крупой, какой даже своих рабов кормить нельзя.
— Подумаешь, ящерицы, — бодро сказала я и пальцами выловила нечто. Ага, похоже, мне достался толстый червяк. Все выжидательно уставились на меня. В конце концов, а что такого страшного в червяке, подумала я, та же креветка, даром что сухопутная и без панциря. И откусила сразу половину. Моих товарищей по несчастью отчетливо перекосило. Я из чистого упрямства прожевала. Проглотила. — Н-да. Я думала, вкуса будет больше.
— А на что похоже? — с интересом спросил Макс. — А то мы тут червей не ели. К змеям я привык, а вот черви…
— На вареную куриную кожу, только без жира, — ответила я. — Да и по консистенции почти то же самое.
Макс хмыкнул и запустил руку в котел. Нашел червяка, съел.
— Фигня, — заявил он. — Но получше вареной змеи. Костей, по крайней мере, нет.
Через головы товарищей я видела ближайшего стража. Он глядел только на меня и с ужасом.
— Санта, а у индейцев есть поверья, связанные с людьми, которые едят червей?
— Есть, — она неспешно отхлебывала из пригоршни горячую кашу. — Если человек съедает червя и не сблевывает его, то это колдун. Колдунов так и испытывают — дают им червя.
— Зачем их испытывать?
— Чтобы недостойные не называли себя колдунами, конечно.
— И как индейцы поступают с колдунами?
— Мы сторонимся их. Они не той природы, что мы. Кто-то их так боится, что говорит, будто презирает. Их не пускают в дом, потому что, если колдуну не понравится, в саду засохнет священное дерево, и семье придется уходить в другую деревню. Но отказать колдуну в ночлеге нельзя, поэтому в каждой деревне есть шатер для такого гостя. Его ставят посреди деревни, колдун забирается в него, и каждый дом приносит к шатру еду, воду и чистую одежду. Если колдун не прикоснется к дарам, то жди засухи. Если попробовал от всего понемногу, а одежду забрал — будет хороший урожай. Если колдун хочет женщину, ему приводят ту, на которую он показал. Если она на следующий год не родит, потом десять лет не будет богатства, но не будет и бедности. Если родит одного мальчика — надо готовиться к набегу разбойников. Если родит девочку, то в тот год все браки будут богатыми и удачными. А если родит двойню, то рядом с деревней найдется золото.
— А что будет, если колдуна убить? — этот вопрос занимал меня больше всего.
— Дух, который помогает колдуну, отомстит за него.
— Полезная информация, — сказала я и доела червяка. — То есть колдуна нельзя казнить?
— Можно, если по справедливому приговору. Но надо задобрить Духа. А колдуны нарочно не говорят, какой Дух им помогает и как его задобрить. Поэтому Дух все равно мстит.
Макс кривился-кривился, потом встал и быстро ушел. Донеслись характерные звуки. Страж просветлел.
— Коммандер не колдун, — заметила Санта, — а ты колдунья.
— Давай подождем еще, — осторожно заметила я и выловила следующего червя.
Макс вернулся.
— Зря я утром рискнул болотной воды попить, — объяснил он. — Меня от нее сразу замутило. Я потом поем, когда желудок успокоится.
Стражи тихонько совещались между собой, поглядывая на меня. А я довольно быстро наелась и отошла. Небо стало хмуриться, вскоре посыпался легкий дождик. Страж выдал Керу глубокую плошку — собирать дождевую воду. Я поежилась, подумав, что мокнуть придется всю ночь, костра для нас не разведут, и к утру у всех, кроме, может быть, меня да Макса, начнется лихорадка.
К сумеркам дождь усилился. Ида ворчала и возилась под плащ-палаткой. Снова пришли два раба, натянули над ней легкий навес. Нам, естественно, укрытия не досталось, а Ида и не подумала нас позвать, хотя рядом с ней уместилось бы еще пятеро. Но куда там, ей же нужны удобства. Потоки воды не мешали комарам облеплять все открытые части тела, и я скоро устала сгонять их.
Мы сидели плотной кучкой, сохраняя остатки тепла. Спина к спине, бок к боку. В ямках на земле копилась вода. Раскисшая почва медленно просачивалась сквозь швы, и вскоре мне стало казаться, что под одеждой я грязнее, чем снаружи.
Стемнело. Ида захрапела.
— Вот же сука какая, — с чувством, но тихо сказала Дженни. — Макс, зачем ты с ней связался?
— Она не была такой, — за него ответила Санта. — Она была просто глупой и несчастной. А на Саттанге в нее вошел Дух и показал ее суть. На Саттанге в каждого входит Дух и показывает суть. Уж у кого какая есть.
Кер и Тан поднялись и отошли в сторону, поближе к стражу, который мог знать федеральный. Я услышала их жаркий шепот — несметные сокровища, и лежат удобно, жаль, что не удастся ими попользоваться… Я начала задремывать.
— Колдунья, — вдруг засмеялся Макс. — Я знал. Не зря тебя филологини ведьмой считали.
— Макс, — устало пробормотала я, — нас на практике учили есть такое, что ты от одного вида проблевался бы. И сырое, а не вареное. Думаешь, диверсанты таскают с собой месячный запас еды? Хрена. Лучше взять побольше боеприпасов. А жратва, она повсюду. Что найдешь по дороге, тем и сыт.
— Я все равно люблю тебя.
— Пошел ты…
Уснула я слишком быстро, так и не узнав, чем завершилась провокация Кера и Тана.

* * *

Разбудила меня муха, впившаяся в нижнюю губу. Я проморгалась, с трудом встала. Все тело затекло. Зато ливень прекратился, небо было чистым. Уже ни о чем не думая, я сходила до кустов, а потом стала делать зарядку. Сегодня я не имею права быть неуклюжей и неповоротливой.
В котле, залитые дождевой водой, на донышке лежали два червяка. А вот и мой завтрак. Черт, как же хочется лимона. Почувствовав чей-то взгляд, обернулась. Вчерашний страж едва заметно поклонился, мол, мое почтение. Я просто посмотрела ему в глаза. Он еще раз поклонился и отошел.
Ко мне подсел Кер.
— Его зовут Нун. Он из степняков. Отец не хотел, чтобы Нуна взяли в гвардию, поэтому спрятал и отдал на воспитание родне жены — те из города. Нун говорит на федеральном и хочет уехать в город, а лучше на Землю. Он сказал, что до казни минимум неделя, а то и две. Здесь скоро будет царь, он ждет в гости великих воинов, с которыми пойдет на битву. Пока гости не прибудут, нас не казнят. Потому что сейчас плохие дни для казни, а после битвы в честь победы надо приносить очистительную жертву, и после нее ждать еще несколько дней. Стража меняется через два дня на третий. Нун сейчас уйдет, а через два дня снова будет сторожить. Тогда он принесет сонного зелья для других стражей и проведет нас через лагерь. Он хочет убежать с нами. За это он хочет дом в деревне на Земле — для него все, что на небе, уже Земля, — жену и столько золотых колец, сколько убежит пленных. Еще он запомнил, что ты колдунья.
— Скажи ему, он получит, что просит.
— Но ты хотела уйти раньше.
— Запасной вариант не бывает лишним.
Кер тихо ускользнул. Я с тревогой следила за Гаем Вероной — он наше слабое звено. Но Гай выглядел не в пример бодрее, чем вчера, ходил и даже пытался улыбаться.
— Гнойник лопнул, — тихо сказал он Максу, — мне уже совсем хорошо.
Я ждала. Макс побродил туда-сюда и притерся ко мне.
— Сомневаюсь, что Гай после такого останется полноценным мужиком, — цинично заметил он.
— А лучше сдохнуть с колом в жопе и опять же не мужиком? — почему-то я разозлилась.
— Хуже, — согласился Макс. — Да, может, еще обойдется. Если не будет гангрены и мы хотя бы через месяц доберемся до врача.
— Если ты все еще планируешь идти в горы через леса — однозначно не доберемся. С таким-то балластом, — я указала подбородком на навес.
— А что предлагаешь ты?
— В город. Здесь километров двести. Тупо разносим консульство, и там должен быть челнок. Берем его и уходим в горы.
— Тоже вариант.
— Ты с Идой говорил?
— Нет пока.
— А чего ждешь? Чтоб у нее истерика от неожиданности приключилась или еще какая фанаберия?
— Делла, — Макс поморщился, — перестань. Она нормальная баба, мы же вместе служили, это мой второй пилот, все-таки. Просто у нее на нервной почве съехала крыша. Я знаю, как с ней обращаться. Это моя проблема, и я решу ее.
— Ну-ну, — только и сказала я.
Под мышкой свербело и зудело. Я сунула руку за пазуху, нащупала шишку размером с орех. Шишка была твердой и с нулевой чувствительностью. Странно. Я пошатала ее. Да нет же, это не мое. Ухватила попрочнее, стиснула зубы — и рванула. Шишка задергалась в пальцах. Я вытащила руку. Ну да. Овод-присоска, местный аналог земного клеща, только летающий. Надеюсь, он не разносит вредные для человека болезни. Я тщательно раздавила его, вытерла о штаны пальцы, испачканные в крови. Санта вздохнула:
— Их здесь тучи. Днем налетают, забиваются в одежду, ночью присасываются. Вас они любят меньше, чем нас, потому что у вас волосы на спине не растут. А мы с Моникой каждое утро снимаем с себя целые горсти. Спину скоро до мяса съедят. А еще тут есть маленькие белые болотные червяки. Если ходить умываться к болоту, то они залезают в обувь и прогрызают ходы в ногах. Поэтому всегда надо осматривать ноги. Если червяк уже прогрыз себе ход, он у тебя под кожей, и достать его оттуда очень трудно.
— Санта, а почему Моника не сказала, что беременна? Ведь она тоже понесла в храме.
— Мы не говорили, откуда мы и кто мы. Нас сначала как друзей приняли. Подумали, мы от той банды, даже гвардейцев всех оскопили за то, что они нас схватили…
Какая приятная новость, злорадно подумала я.
— Коммандер бы наврал с три короба, и мы бы выбрались. А Ида завопила, что она беременна, ее надо уважать, она зачала на священной земле… Это я виновата. Когда Моника понесла, я сказала при Иде: это особенный ребенок, его беречь надо. Ида запомнила. И всех нас выдала. Старейшины поняли и бросили нас в болото. А Иду берегут. Жаль, что я не все ей рассказала тогда. Женщину, которая носит особенного ребенка, не казнят. Ее обращают в рабство. Она рожает, кормит ребенка до года, потом его приносят в жертву. А мать душат и выбрасывают за ограду храма непохороненную. Потому что нельзя мужу брать жену на земле храма. И таких детей убивают. Но если ребенок уцелеет, он станет героем, а земля того храма, на какой его зачали, перестанет быть священной. Мои предки жили у одного храма, плохого, туда надо было относить половину всего, что добываешь, и тогда вождь велел моему прадеду тайком взять жену на храмовой земле. Прадед взял, и, когда жена сказала, что понесла, вождь собрал деньги со всей деревни и отправил прадеда с женой в город, а там он сел на корабль и улетел на Землю. Мой дед родился уже там, за небом. И когда моему деду исполнилось два года, тот храм загорелся и сгорел дотла. А дед служил в армии, был героем, и в жены взял оркушку. Я надеялась, ребеночек Моники уцелеет и тоже будет героем. А наш храм все равно пустой, никому не станет хуже, если он развалится. Но старики очень боятся, что земля перестанет быть священной, потому что тогда нельзя убивать землян, какие на нее приходят. А они не хотят, чтобы земляне приходили.
Проснулась Ида. Села, поморгала, потом вперевалочку пошла в кусты.
— Она как будто еще потолстела, — заметила я.
— Да, ее хорошо кормят. Как скотину для праздничного убоя, — ответила Санта. — Но она не толстая еще. Она распухла, потому что все время лежит и спит. В мокрых местах нельзя много лежать, тогда вода впитается в тело и будут болезни. Но Ида слушать не желает.
Ида вернулась, уселась, достала салфетку с остатками вчерашней еды и приступила к завтраку. В гордом одиночестве.
— Ей мясо дают, — вздохнула Санта, — и овощи, и травы, и хорошую твердую кашу, которую можно ломать руками на куски, такая она густая. Если бы Монике немного такой каши и овощей, у нее перестала бы идти кровь. Но Ида ни с кем не делится.
К нам снова сдрейфовал Макс. Присел на корточки, глаза блестели.
— Смена караула будет через десять минут, я уже видел, сюда идут. Делла, план?
— Нет плана. Я не знаю, как пойдет. Танцуй от меня.
— И ты называешь это — «нет плана»? — Макс засмеялся и ушел.
Санта поглядела на меня с суеверным ужасом:
— Делла, ты будешь драться с мужчинами?!
— А что? — удивилась я.
— Но женщине нельзя драться с мужчиной! Она должна подчиняться!
— Слушай, что за хрень, ты же в армии служила, там нет разницы — мужчина, женщина…
— Это там, — сказала Санта. — А мы здесь.
— Здесь совсем другие правила, да? — спросила я, чувствуя, как начинаю потихоньку закипать. — Знаешь, мне претит эта ваша индейская покорность. Думай обо мне что хочешь, хоть что я мужчина.
Санта даже отодвинулась. Долго разглядывала меня, потом изрекла:
— Наверное, ты действительно мужчина. Но если ты будешь драться, мы тебе поможем.
А с холма уже шла новая смена стражей.

* * *

С холма неспешно спускались восемь индейцев, один другого здоровей. Кажется, они были раза в полтора больше уходящей смены. Я смотрела и улыбалась. Мне было даже весело.
Военный университет, первое занятие. Пришел Кид Тернер, мы, такие радостные, приготовились к пафосной речи — нам же должны сказать, что мы будущие герои.
«Здорово, смертники, — начал Кид Тернер, и наша аудитория зашлась нервным смешком. — Друг дружку посчитали? Запомните лица. Три года вам учиться, и все три года будет отсев. Те, кого я выгоню, счастливчики. Остальные получат дипломы, контракты и поедут служить. Через пять лет службы от вашего курса останется половина. А до тридцати доживет только каждый десятый. Посмотрите друг на дружку — возможно, ваш приятель мертвец.
Ваша работа — грязь, кровь, лишения. И скромность. Ваших имен Родина не узнает. Вас будут помнить только на факультете. И даже тут никто не узнает, как и зачем вы погибли. Больше всех повезет тем, кто попадет в полевую разведку. Они погибнут под шквальным огнем противника. Другие станут диверсантами, и рано или поздно ошибутся, а напарник добьет, чтобы противник не взял вас живьем. А третьи пойдут в специальную разведку и окажутся в черной дыре диссидентских территорий. Вряд ли вас отправят в Шанхай, поэтому и похоронят не по частям, а целиком, но не дома. Вы кончите свою жизнь у грязной стенки, где до вас уже расстреляли десятки людей, и вы успеете разглядеть остатки их мозгов на каменной кладке. И вы будете рады концу, потому что он означает: пытки кончились.
Пытать вас будут. Каждый день. Вам нравится ваше тело, лицо? Внимательно рассмотрите их в зеркале. Все самое прекрасное будет изуродовано сразу и бесповоротно. Вас будут бить и рвать. Права человека? У вас их нет. Девушки, вас изнасилуют в первые же сутки, изнасилуют скопом, и будут насиловать каждый день. Молодые люди, к вам это тоже относится. И родное правительство не пошлет вам на выручку диверсионную группу. Никто не спасает провалившихся разведчиков.
Вы все еще хотите получить эту специальность? Добро пожаловать на факультет смертников».
Восемь индейцев. Ну-ну.
Либо я справлюсь, либо мне повезет быть убитой на месте, либо я получу все, что обещал нам, юным первокурсникам, мудрый Кид Тернер. Насчет смерти я не надеялась: эти умеют бить. Они избивают так, что живого места не остается, — но жертва притом вполне сохранна для полноценной индейской казни. Индейцы не любят, когда на колу вместо преступника оказывается шашлык. Им же интересно поглядеть, как оно, тело, корчится, как страдает. А какой смак в агонии шашлыка?
Уставшие стражи уходили. Их место заняли свежие, сытые, отдохнувшие дикари. Старший внимательно оглядел пленников, особое внимание уделил мне. Сделал знак своим. Четверо встали, отсекая мужчин, остальные пошли к нам. Ладно, пойдем, на сухой полянке, чай, и мне посподручней будет…
Я видела, как покорно легли на землю Дженни, Санта и Моника. Я стояла.
— Разденься и ложись, — велел мне старший индеец.
Я молчала и улыбалась. Он знаками показал — мол, делай то, что другие женщины.
— Перебьешься, — ответила я по-индейски.
Три его товарища уже отложили рогатины и сняли пояса, приготовившись к делу. Застыли, глядя на меня.
— Почему? — искренне удивился старший.
— Не хочу.
— Ты должна делать то, что делают все женщины, когда им приказывают мужчины.
— А ты мужчина?
Индеец рассвирепел. Я успела еще подумать — а справлюсь ли я с его рогатиной? — когда он схватил меня за плечо. Черт, тяжелый какой… так и спину сорвать недолго, с бросками тяжестей… Он грохнулся во весь рост, растянулся, и его соратники только-только поднимали головы, а я уже добралась до рогатины. А ничего, ухватистая, главное, чтоб достаточно острая оказалась. Стражник успел повернуться лицом ко мне, и лезвие вошло глубоко ему под челюсть. И тут же меня едва не снес Макс, метнувшийся к оружию индейца, уже взгромоздившегося на Дженни…
Все было кончено в считанные секунды. Восемь трупов. Мужчины торопливо раздевали стражей, закутывались в их толстые плащи для минимальной маскировки, собирали оружие. Я поглядела в сторону Иды и поняла, что дело швах.
У нее медленно-медленно вытягивалось бесформенное лицо, разевался рот, выкатывались глаза.
— Макс! — крикнула я, показывая на Иду.
Все-таки она успела издать вопль.
Мы аж присели.
— Быстро! — опомнился Кер. — Делла, показывай дорогу!
Макс тащил упиравшуюся Иду, зажав ей рот ладонью. Ида тряслась в истерике. Ну да, я же глупенькая, чего меня слушать, а я говорила, что с ней проблемы будут. Но Макс же умный, он лучше знает… Ида всей тушей рухнула в грязь, Макс дергал ее вверх, а она каталась по земле, месила жижу кулаками.
— Надо уходить без нее, — неожиданно спокойно и трезво сказала Дженни. — Ее не убьют. А я умирать не хочу. Потом выручим.
Макс сумел-таки водрузить Идину тушку на ноги, сильно толкнул ее вперед. Ида пошла, пошла, ножки-тумбы заработали, но медленно, ужасающе медленно. Она разевала рот, как рыба на воздухе. Ну сейчас у нее еще и удушье на нервной почве случится. Господи, ну почему я все время жертвую собой, что за мазохизм, действительно надо бросить, а как бросишь, она заорет, как пожарная сирена, мы ста метров не пробежим, чтоб она не подняла по тревоге весь лагерь, и ведь будет еще считать, что мы гады, а она хорошая…
Пробежали мы целых двести метров. Я уже видела рощу с густым подлеском, вроде такую небольшую, только она прятала в себе глубокую балку, глубокую и длинную, заросшую колючками в мой рост, засыпанную валунами, по которым не пойдет индейская кобыла. До рощи оставалось каких-то полкилометра, можно одним броском достать, а там мы почти спасены, если не останавливаться, к ночи дойдем до леса, затеряемся, мы ведь сильнее мотивированы, чем те, кто рванет за нами в погоню, мы пойдем на пределе сил, потому что хотим жить…
— Я никуда не пойду! — взвизгнула Ида. — За мной прилетят спасатели! Я офицер и будущая мать! Это вредно для ребенка! Эта сука хочет меня убить! Я хочу, чтобы меня спасали нормальные люди! Я не собираюсь носиться по вашим дурацким лесам! У меня есть достоинство! Обращайтесь со мной как положено!..
Она спятила окончательно и бесповоротно.
Мы потеряли тридцать секунд. Те тридцать секунд, которые могли нас спасти. Потеряли на вразумление Иды Рафферти.
Нас нагнали верховые. Мы сбились плотной кучей, готовясь очень дорого продать свою жизнь. Нас окружили, но близко не подходили.
Прошло несколько минут. Показалась целая процессия — впереди ехал старец Хесс, за ним тянулась почтительная свита.
— Об одном жалею, — процедила Дженни, сжимая в руке нож. — Что у меня нет пистолета. Знаешь, кого я застрелила бы первым делом? Эту тварюшку Иду. Все беды из-за нее. И пусть меня потом судят за убийство заведомо беременной и психически неполноценной. Может, я никогда не доберусь до нашего суда. Зато она сдохнет вместе с нами.
Хесс остановился в двадцати метрах от меня. Интересно, что будет, если я сейчас метну рогатину? Достану ведь.
— Опять ты, женщина, — проскрипел он. — Тебя надо проучить. Положи оружие, женщине нельзя его носить. Все женщины пусть положат оружие.
— Размечтался, — вдруг выплюнула Моника. — Делла не женщина, а мужчина! И я мужчина. И Санта мужчина. И Дженни тоже мужчина. Здесь только одна женщина — толстуха. А мы не будем покоряться. Слезай с кобылы, я докажу тебе, что я мужчина!
К Хессу прискакал гонец, то ли уставший, то ли перепуганный.
— Они… они там убили всех!
— Убили, — повторил Хесс. — Значит, они не лгут и они мужчины. Накажите их как мужчин.
Он повернул кобылу и неспешно поскакал в лагерь.

* * *

Мы не сдались, нет. Мы еще подрались. Нас взяли сетями и притащили в самую гущу шатров и палаток. Туда, где в землю были вкопаны столбы. Всех, кроме Иды, привязали к столбам — за вытянутые вверх руки, спиной наружу.
— Санта, я не выдержу, — прошептала Моника.
— Выдержишь, — ответила ей индианка. — Ты сказала — ты должна доказать.
— А что мне делать?!
— Ругайся.
— Ругаться?! Но это же дурно!
— Ты уже не женщина, а мужчина. Мужчине не дурно.
— Хорошо, Санта, я так и поступлю, — пообещала Моника.
Бедный ребенок.
Плети. Нас выдрали плетьми. Без малейшей пощады. Моника быстро потеряла сознание, но так и не закричала. Я изобретала самые обидные оскорбления для палачей. Санта поддавала жару. Больно? Я быстро перестала осознавать боль именно как боль. Отупела.
Потом нас отвели на новое место — на вершину холма. Здесь было дерево с густой листвой, и под ним уже восседала Ида, укутавшаяся в мою плащ-палатку. Мы промолчали.
Еды нам не принесли, дали только немного воды для Иды. Она еще и возмутилась — почему не кормят, ей вредно голодать! Ей объяснили: за побег наказаны все, и если она недовольна, пусть скажет о том своим друзьям. Этим Ида и занималась весь оставшийся вечер. Она чехвостила меня на чем свет стоит. Твердила, что я завидую ей и стараюсь избавиться, потому что положила глаз на ее мужа. Макс валялся в полузабытьи, и спрашивать у него, когда успел жениться на этой дуре, было бессмысленно. А Ида обещала подать на меня в суд, когда за ней прилетят спасатели, так что лучше бы мне не возвращаться на Землю — там меня немедленно упекут в тюрьму. Потому что я пытаюсь спровоцировать выкидыш у почтенной дамы, дочери приличных родителей, жены, матери и офицера.
Мне казалось, я нахожусь в театре абсурда. Так не может быть. Не бывает таких злобных и ограниченных людей. Даже в дальних провинциях. Просто не бывает. А память подсказывала — еще как бывает. Те женщины, с которыми я служила в четвертом округе, ничем не отличались. Просто им не выпадало серьезных испытаний, и негде было показать свою сущность. А тем несчастным, кому выпало… Лучше не вспоминать. В конце концов, мне предстоит смерть ничуть не лучше той, какую приняли они.
Я то проваливалась в дрему, то выныривала. В лагере поднялся шум, но мне не было дела до него. Лишь к сумеркам я более-менее очнулась.
К холму во весь опор неслись трое верховых с кобылой в поводу. Подлетели к нам, остановились.
— Делла Берг! — отчеканил один. — Ты поедешь с нами.
— А если нет?
— Тогда мы привезем тебя силой. Царь хочет видеть тебя.
Так вот что за шум был днем! Патер явился. Ну ладно, повидаемся.
— Садись, — индеец показал мне заводную кобылу. — Говорят, ты мужчина, а мужчина умеет ездить верхом.
Тоже мне, придумал испытание. Я встала, спину опалило лютой болью, но я не подала виду. Индейская кобыла не так хороша для верховой езды, как обычная лошадь, но и не особенно от нее отличается.
— Для мужчины ты слишком мала ростом, — заявил индеец. — Может, ты карлик?
Примерившись, я вскарабкалась в седло. Стремян индейцы не знали, но мне-то что? Я в детстве без седла ездила — подумаешь, стремена… Мне бы в обморок не грохнуться, вот что важнее.
Индеец повернул свою кобылу и вскачь понесся вниз. Я скрипела зубами, у меня темнело в глазах, и я боялась только одного: упасть и свернуть себе шею именно сейчас. Именно тогда, когда есть шанс все-таки вылезти из западни. Не может быть, чтобы Патер хладнокровно послал нас на смерть.
Рядом с шатром старейшин появился еще один — в полтора раза выше и в четыре раза шире, с бунчуком на остром шпиле, с разряженной гвардией. Мои конвоиры объехали шатер и спешились у двух костров, на которых грели воду в огромных котлах. За кострами был шатер поменьше, и меня подтолкнули к нему.
Я вошла. Внутри были только женщины. Немолодые, судя по повязкам на шее — рабыни. Они наполняли водой большую бадью. Из-за их спин вышла старуха, придирчиво оглядела меня.
— Садись сюда, — она показала на бадью, — к царю нельзя грязной.
Я сбросила одежду. Старуха ничуть не удивилась, увидев мою располосованную плетью спину. Рабыни, поддерживая меня под локти, помогли забраться в воду. Когда горячая вода залила спину, я чуть не потеряла сознание. Старуха быстро сунула мне под нос горсть пахучих трав, в голове прояснилось.
— Я слышала, ты назвалась мужчиной. Ты стойкая, — похвалила старуха. — Моя сестра попала в плен и тоже была мужчиной. Ее казнили. Она не уронила своего достоинства.
Воду пришлось менять дважды, столько грязи с меня стекло. Старуха умело обработала мои раны, намазала каким-то холодным маслом, от которого кожа онемела, но боль пропала. Потом меня обрядили в индейское платье, новенькое, богато вышитое, зачесали волосы под тяжелый платок и накинули на плечи плащ.
Жаль, у них не нашлось зеркала. Но я и так чувствовала, что совершенно готова к аудиенции с любым монархом.

* * *

Что дело худо, я поняла с порога.
Царский шатер внутри был перегорожен ширмами и полноценными стенками из шкур. В самом центре оставалась большая круглая «комната» — не иначе, приемная. Или тронный зал. Посередине на возвышении стоял стул, на стуле восседало чудовище. Громадный индеец в маске-шлеме, полностью закрывавшей лицо, в плаще, поясе и сапогах. Ничего больше на нем не было. Золотая маска отделана рогами кобылы, драгоценными камнями и прочей мишурой. Пояс, плащ и сапоги тоже. Камни, естественно, тут гранить не умели, а потому богатство не поражало своим великолепием.
Индеец сидел, широко развалив колени и выставив на всеобщее обозрение мужские части. Высота его стула как нарочно была такой, что эти самые части оказались на уровне моего лица. Сильно пахло водкой. За плечом царя стоял Хесс, а с другой стороны юлой вертелся тот самый парень-переводчик, который был при первой моей встрече с советом старейшин. Кстати, они тоже тут были. Выстроились вдоль стен.
Боже мой, неужели вот это — Патрик Шумов?!
— Женщина, тебе оказана честь, — проскрипел Хесс.
— Я мужчина.
— Для царя женщина та, на которую он покажет пальцем. А какие у тебя органы, важно для твоих родителей, не для царя.
Хорошенькие у них тут обычаи, ничего не скажешь.
— Тебе оказана честь, — продолжал Хесс, — царь берет тебя в наложницы.
Я даже и не удивилась. Этот абсурдный день обязан был завершиться какой-нибудь космической глупостью.
— Прости, царь, но я отклоняю твое предложение.
— Ты не можешь отказаться, — встрял Хесс. — Царю не отказывают. Иди к себе, скверная женщина, и подумай. У тебя есть три дня, чтобы возрадоваться. Иначе тебя приведут силой.
Патрик не издал ни звука. Что ж, все понятно.
Хесс мигнул слугам, они подхватили меня под локти и практически вынесли из шатра. Там уже ждали верховые, те же самые, но без заводной кобылы.
— Иди, — велел мне старший, — обратно.
И я пошла. В дурацком длинном индейском платье, в неудобном плаще и толстом платке, в индейских шлепанцах, какие женщины носили только дома.
На нашем холме ярко горел костер. Меня встретили молча, одними лишь удивленными взглядами. Я не стала рассказывать. В любом случае, трое суток у меня есть. Завтра расскажу и посоветуюсь, что предпринять. Хотя думать тут не о чем: я ни капельки не сомневалась, что меня со всем моим «приданым» быстренько отравят. Оно, конечно, такая смерть легче казни, но не будет ли умнее подождать? Я еще не все возможности использовала.
Ночью у меня поднялась температура.

* * *

На утреннюю оправку меня практически несли — Санта и Дженни. Сама я идти не могла, падала. Мне безумно хотелось пить, губы потрескались. Воду давали только Иде, а она наотрез отказалась делиться. Потом мне немного полегчало — ровно настолько, чтобы я могла ясно видеть.
К счастью, земля на холме была почти сухой. Мужчины наломали для меня веток, уложили. Моей подушкой служили колени Макса, что, разумеется, вызвало взрыв негодования со стороны Иды. Она считала, я притворяюсь — на жалость бью, отвлекаю внимание от нее, такой достойной. Только сейчас я узнала, что мне досталось вдвое больше плетей, чем остальным, — за дерзость и призыв к мятежу.
— С Патриком ничего не вышло? — будничным тоном спросил Макс.
Я собралась с силами и рассказала. Санта поцокала языком. Макс рассмеялся, но усмешечка была кривой.
— Ну Патер… хваткий парень, своего не упустит. Улучил минутку, надо же. А потом, стало быть, можно и на кол со спокойной душой посадить.
— Нет! — гневно воскликнула Санта. — Ты не знаешь наших законов! Делла, если ты согласишься, тебя не казнят. У нас нельзя помиловать того, чья казнь уже назначена. Но пленника можно подарить. Тот, кто берет пленника себе, платит виру тем, кто поймал его, и тем, кто назначил казнь, и поступает с пленником как хочет. Еще пленник может отказаться.
— Мне сказали, что отказаться нельзя.
— Потому что царь, — согласилась Санта. — Поэтому по закону тебе дали три заката на раздумье, а потом придут и сделают так, как захочет царь. Если не царь, отказаться можно. Делла, я хочу тебе сказать очень важное. Когда за тобой придут, покажи на всех нас и скажи, что мы твои слуги.
— Зачем?
— Если господину дают жить, то его рабов не казнят. С рабами всегда поступают, как с их господином.
— Но вы ж не рабы.
— Слуги — те же рабы, только не навсегда. Тан и так твой слуга по слову, ему командир приказал, он послушался. А про нас скажи. А еще я тебе вот что советую. Когда мужчина берет женщину, он по закону берет ее со всем, что у нее есть: с ребенком, который еще не вышел из живота, со скотом, одеждой, золотом и рабами. Это все будет его. Если он женится, а потом захочет отдать жену другому, то все, что он взял с ней, остается у него, а он даст ей другое приданое — какое захочет. А если берет в наложницы, то через три года должен отпустить ее или взять в жены по закону. Если отпускает, то со всем, что у нее было, когда он брал ее. Если ты родишь ребенка раньше, чем через десять месяцев от первой ночи, то он считается твоим, и ты сможешь забрать его. Даже если ты родишь раньше времени, но от господина, все равно ребенок твой. А если позже — то ребенок останется с господином. Ты чужая, поэтому царю нельзя на тебе жениться просто так. Но если ты родишь ребенка, про которого все скажут — его отец царь, и он будет мальчик, то он будет царевич, а царь сможет жениться на тебе, и ты будешь царицей. А если девочка, то она будет царевна, но царю не разрешат жениться на тебе.
Мне люто захотелось удавиться.
— Понятно, — убито сказала я. — На одной чаше весов — моя гордость, достоинство и личность. На другой — жизни нескольких людей. Ничего, что я индейцев для краткости людьми называю?
— Нет, — ответила Санта серьезно, — у тебя нет весов. Потому что через три заката за тобой придут и уведут в царский шатер.
Я молчала. Я не ксенофоб нисколько, честное слово. Просто моя терпимость к инородцам и глубинная уверенность, что они такие же достойные и разумные, не распространяется на спальню. Спать я предпочитаю с мужчинами своего биологического вида. И вот хоть бейте меня — не только своего вида, но и своего цвета кожи. К возрасту и национальности я уже не так критична. Я ни капельки не осуждаю женщин, выходящих замуж за инородцев. Ну, любовь зла, полюбишь и козла, это всем известно. А вот про себя могу точно сказать: я сдохну от отвращения, если в меня вторгнется с понятными намерениями нечто чуждое. От отвращения к себе. Я прокляну свое тело, оказавшееся таким неустойчивым ко взлому. И за то, что оно делает мою личность беззащитной.
— Когда тебя приведут, царь спросит тебя, есть ли у тебя приданое. И ты скажи: есть слуги, они в плену с тобой были. Тогда приведут нас, и у каждого спросят: кто свободный, а кто слуга. Мы скажем, что мы твои слуги. Только если мы так все скажем, то нельзя лгать. Ничего, там, — она показала пальцем на небо, — мы будем твоими слугами за деньги. А Тана ты отпустишь, потому что у него контракт в армии. Но когда контракт кончится, он придет и тоже будет служить тебе за деньги. Тогда Духи скажут: хорошо сделано.
— Санта, проблема в том, что я не так уж богата и не могу содержать слуг.
— Так тебе царь даст много денег на прощание. Так принято. Ты будешь вельможей, а вельможе прилично иметь верных слуг-индейцев. Я умею вести дом, принимать гостей, воспитывать детей. Моника будет кухарить и убираться и еще шить. А Кер умеет водить машину, самолет и еще стрелять. Индейский мужчина — всегда хороший слуга. Он не соглашается служить, если не хочет, даже если его за отказ казнят. А если соглашается, то он хочет служить. Он будет почтителен к твоим старикам и безжалостен к твоим врагам. Тан будет слушать его приказы, потому что он младший.
— Так, секундочку, — спохватилась Дженни, — а что здесь делают слуги? Сказать-то не проблема, но нас же разоблачат!
— Не-ет, — Санта чуть улыбнулась. — Слуга делает то, что велит господин. Только спать на постели господина нельзя, и есть раньше него. Я научу.
— А что, выход, — сказала Дженни. — Дел, тебе лишняя служанка в моем лице не пригодится? Если что, я дипломированная медсестра с опытом работы. Запросто можно сказать, что ты — женщина-воин, а я знахарка из твоей свиты. А могу быть секретарем, стаж пять лет в корпорации, рекомендации в порядке. Образование у меня нефедеральное, но зато два диплома, а еще я старательная и быстро адаптируюсь.
Я не могла выдавить ни слова. У меня не было даже права упрекать их в том, что они не сомневаются: я обязана принять и вытерпеть грядущее унижение. Потому что для них это единственный шанс спастись от казни, несправедливой и жестокой.
— Хорошо, — проскрипела я, — когда меня спросят, я скажу, что вы пятеро — мои слуги.
— Я ослышался, или на женской половине полным ходом идет набор персонала? — слабым голосом окликнул Гай Верона. — А какие вакансии?
Я чуть откинула голову, чтобы слышали все:
— У меня нет особого выбора, что делать. Удавиться или лечь под царя. Но можно воспользоваться ситуацией и выторговать для всех помилование. Все, кто хочет назваться моим слугой и придумать, чем он у меня занимается, считаются моим приданым, а потому казни не подлежат.
— Ага, — заинтересованно протянул Гай и подвинулся ближе. — Я не ксенофоб, осуждать не стану, опять же, тут другие вопросы решаются…
— Даже не надейся, что я стану тебе прислуживать, — горделиво заявила Ида. — Я знаю, зачем ты все это затеяла. Готова даже индейской подстилкой быть, лишь бы меня унизить. Только не дождешься. Я из хорошей семьи и жена благородного человека. Не тебе, быдлянка, мной командовать.
Я вздохнула. Удивительный все-таки человек Ида Рафферти.
— Дел! — окликнул Макс. — Имей в виду. Хоть командиром личной гвардии, хоть навигатором. Правда, Патрик сильно пожалеет об этом решении. Я отсюда не стронусь, пока ты не уедешь. А держать в непосредственной близости от себя дерьмо вроде меня… опасно для царского здоровья.
— Макс! — оскорбленно воскликнула Ида. — Ты что?! У тебя совсем нет гордости?!
— Ида, помолчи, — осадил ее Макс. — Дел, за Иду не беспокойся, я объясню ей.
— Ты уже ей объяснил! — не выдержала я. — Сейчас были бы в сотне километров отсюда, если б ты умел объяснять!
— А если она такая гордая, пусть отправляется на казнь, — заявила Дженни. — Что за дела, она такая вся из себя, ее тут на руках должны носить и спасать, всячески ублажая ее самолюбие?!
— Меня, в отличие от вас, не казнят, — с торжеством сказала Ида. — Мне так и сказали. Потому что я ношу ребенка, зачатого на священной земле.
— Конечно, тебя не казнят, — ответила Санта. — Ты родишь, через год ребенка отберут и заколют на алтаре, а тебя удавят и выбросят в лес.
У Иды вытянулось лицо, пошло красными пятнами.
— Что вы меня тут запугиваете?! Да вы сговорились! Вы нарочно треплете мне нервы, чтобы я скинула ребенка! У вас такой план! Я в суд подам, как только прилетят спасатели! Я вас всех засужу! Всю жизнь по тюрьмам таскаться будете…
— Заткнись, — велела ей Санта таким тоном, что Ида действительно заткнулась. — Если кто-нибудь из пленных возьмет тебя в жены по нашему обычаю, то ты будешь принадлежать ему, а он — служить Делле. И Гаю не надо ничего говорить, потому что он был рабом и принадлежал Монике, потом Кер назвал его слугой по слову, а Кер будет служить Делле.
У меня внезапно закружилась голова, мир перед глазами качнулся и поплыл. Голоса женщин куда-то удалились, вместо них появился однотонный звон в ушах. Я вдохнула раз, другой…
На лицо упали капли. Я моргнула несколько раз, заставила себя вынырнуть из мглы, в которой не было ни боли, ни страха, ни дурноты, ни самого страшного — всепобеждающего идиотизма. Надо мной на корточках сидела Моника с баклажкой воды.
— Пей, — сказала она.
Я сделала несколько жадных глотков. Желудок отозвался коликой, но я заставила его удержать жидкость.
Чуть поодаль Санта, уперев руки в бока, ругалась со стражей. Она говорила так быстро и с такой экспрессией, что я не разбирала и трети ее слов. Слева, демонстративно сжав губы, восседала Ида с мокрыми от слез щеками.
— Санта отняла у нее воду, — рассказала Моника. — А коммандер не позволил ей драться. Теперь она плачет и твердит, что мы убили ее ребенка, которому нужна вода. Ты ушла в гости к Духам. Это опасно, если уходишь надолго. Если человек долго гостит у Духов, он может остаться там навсегда, и тогда его надо позвать обратно, и для этого нужна вода.
— Обморок, — односложно объяснила Дженни. — У тебя был обморок. А Санта рассердилась и пошла ругаться со стражей. Кажется, она хочет, чтобы позвали Нуна, того индейца, который знает федеральный. Не знаю зачем.
Зато Санта отлично знала, зачем ей Нун. Через полчаса ругани она добилась своего: охрана криком вызвала мальчишку из ближайшего шатра и послала его за Нуном.
Суета усилилась, потому что Иде принесли еду и свежую воду. Она с довольным ворчанием развернула салфетку, и я едва успела повернуться на бок. Меня вырвало. Господи, они выдали ей кусок непрожаренного мяса. Мяса с кровью, свежего, и меня от этого запаха вывернуло, как тогда в лесу.
— Что это с ней? — я обнаружила над собой одного из стражей.
— Мясо, — зачем-то прохрипела я. — Ненавижу этот запах.
— Мясо? — простодушно удивился индеец. — А что же ты ешь, если не мясо?
— Я тебе говорю, она колдунья, — затрещала Санта. — Ей надо все по-другому. Придет Нун, у него спроси. Ей нельзя мясо, а можно толстых червей, и овощи, и крутую кашу. А мясо ей Дух запретил, вот поэтому она не может даже нюхать.
Страж скривился.
Пришел Нун. Стража, которую никогда не дрючили Уставом, столпилась рядом со мной.
— Да! — твердил Нун. — Колдунья! Могущественная! Я сам видел! Она превратила женщин в мужчин, а мужчин в женщин! По одному слову сбылось так, что женщины стали мужчинами, а восемь сильных мужчин превратились в женщин и позволили себя зарезать! Те восемь даже не ранили никого, сами поглядите — на пленных нет ран от оружия! Да все уже знают, все старухи только и говорят, что надо задобрить колдунью!
— Ты лжешь как трус! — вопил в ответ страж. — Ты глупый степняк, не бывает женщин, чтобы колдовали как мужчины!
— Она мужчина, а не женщина!
— Так она в женском платье!
— Она делает то, что велит ей Дух!
— Никакой Дух не станет помогать женщине убивать мужчин!
И вдруг стало тихо. Очень тихо.
Нун прищурился:
— Совсем никакой? Ты уверен?
Страж выругался и отошел.
— Я созову старух, — сказал Нун Санте. — Это по их части. Я мужчина, мне не должно. Если она такая колдунья, как я думаю, должны собраться старухи и задобрить ее.
Санта пристально посмотрела на него и загадочно сказала:
— Я тоже думаю, что она такая колдунья. Потому что я видела. Много такого случилось, что указывает на ее Духа. Иди, зови старух. Но перед тем скажи, чтобы сюда принесли большую баклажку чистой воды для питья.
Нун ушел. Я продышалась и спросила у Санты:
— Зачем? Санта, я ж не колдунья на самом деле, и ваши старухи вмиг разоблачат меня.
Санта окинула меня долгим взглядом:
— А я думаю, что ты настоящая колдунья. Такие, как ты, рождаются редко. Очень редко. В других колдунов вселяются обычные Духи, а в таких, как ты, — Мать Чудес. Я думаю, тебя послала она.
— Ничего, что я не индианка?
— Она тоже сошла с неба, как и ты. Не спорь. Другие колдуны должны учиться, а такие как ты — нет, потому что их выбрала Мать Чудес и ведет своей золотой рукой.
Я смирилась. В конце концов, спорить бессмысленно. И терять мне нечего — когда на горизонте маячит палаческий кол, а надо спасти не только себя, но и товарищей, что угодно будешь врать и кем угодно притворяться. Подумаешь, колдунья. Не самое дикое из всех доступных-то вариантов.
— О чем ты думаешь? — отмахнулась Санта. — Если ты вправду избрана, то тебя не казнят. Мать Чудес — самая могущественная, она может брать людей откуда хочешь, хоть из-за неба, и посылать куда Ей надо. Не забудь только сказать, что мы — твои слуги.
— А если меня казнят, Санта?
— Значит, Матери Чудес ты больше не нужна.
Ну спасибо. Великолепная перспектива, ничего не скажешь.

* * *

Делегация старух в количестве двенадцати особей одна другой морщинистей явилась через полчаса. Старухи поражали не только седыми короткими космами и выраженными усами, но и роскошной одеждой. За ними прятались две девчушки — явно служки.
Старухи усадили меня, долго цокали языками, слушая рассказы о моем «подвиге». Похоже, если женщина убивала мужчину, это воспринималось как нарушение миропорядка.
— Она слабая, — изрекла одна старуха.
— Она голодная, — объяснила Санта. — Ей не дают еды. Ей нужна колдунская еда.
Старухи переглянулись.
— А что ты хочешь? — спросили меня.
Думать мне было не о чем.
— Я хочу простой еды. Вот этих толстых червей, но желательно подсоленных. Еще хочу кислого фрукта… — тут я поняла, что вряд ли старухи знают, что такое «лимон». — Санта, здесь растет что-нибудь, похожее на наши лимоны по вкусу?
Она удивилась:
— Ягоды жи-жи? Ты хочешь ягоды жи-жи?
Старухи аж попятились.
— Я не знаю, что это такое, — честно сказала я. — Если это кислое и сочное, но не ядовитое — да, хочу. И еще, Санта… Ты знаешь, что такое острый перец? Есть у вас пряности?
Санта оторопела. Потом отошла к старухам:
— Принесите ей червей, которых наловили в ручье, опустили в соленую воду и насадили на прутья еще живыми. Пусть они будут пожарены над углями очага. И еще принесите зеленых ягод жи-жи, и еще огонь-ягод. Огонь-ягод возьмите несколько, красных и зеленых, больших и маленьких. Делла, ты хочешь еще другой еды?
— Я хочу, чтобы накормили моих слуг. Дайте им каши с овощами и вареной рыбы.
Старухи переглянулись:
— Ты кормишь слуг сладкой рыбой из реки? Должно быть, это нужные слуги.
Я промолчала. Старухи отошли, а я тихонько спросила у Санты:
— И что не так с рыбой? Санта, извини, если что не так, просто не могу больше даже нюхать мясо, не выношу его вида, но вам нужно поесть, а рыба — она ничем не хуже… К тому же мы в храме ловили ее и ели…
Санта и Моника глядели на меня почтительно.
— Сладкую рыбу можно есть лишь тем, кто в храме служит Духам. Остальным можно кушать рыбу, но только сушеную, и зимой, когда нет овощей, — пояснила Санта. — В наших деревнях ловят рыбу, но то, что для себя, всегда сушат. А свежую отдают в храм. Да, мы в храме ели ее. Но это было не по закону.
— То есть я одним махом занесла вас в жреческое сословие? — мне стало весело. Ну, чудить так чудить. В конце концов, это языческий мир, в нем о человеке судят по тому, чего он требует для своего комфорта. Если он требует для своих рабов жреческой еды, то кто он сам? — Будем надеяться, что ваши червяки усвоятся у меня и в этот раз.
Сначала у нас появилась вода. Четыре ведра. Стражи уже и не вякали, похоже, они побаивались, что я могу превратить их в женщин. Их можно было понять: все они выросли в деревнях, где колдунов сторонились, но задабривали. Поэтому кроме воды у нас внезапно появились циновки, которых хватило на всех, и кусок полотна, которым отгородили отхожее место. Прибежал вовсе уж посторонний индеец, бросил мне к ногам тяжелый сверток и немедленно удрал. Развернув подношение, мы обнаружили, что это походный навес от дождя. Причем кожаный навес. Кольями для его установки нас обеспечили стражи.
Воды хватило не только для питья, но и для минимальной гигиены. Я зацепилась взглядом за Гая Верону. У Гая были проблемы, ему было плохо, но он старался улыбаться, хотя иногда серел от приступов боли. Почему-то я подумала: если он так хорошо терпит боль, может, он и перевязку без наркоза выдержит? Положим, я владею приемами только первой помощи, но ведь Дженни медсестра, да и Санта уже доказала, что умеет обрабатывать раны…
Передо мной присел стражник.
— Я верю, что ты великая колдунья, — сказал он. — Я не хочу обижать тебя. Но старики велели не выпускать тебя. Скажи, чего ты хочешь, чтобы не уходить отсюда, и моя семья даст тебе это.
— Еще ведро воды, но теплой, такой, чтобы руке не было больно. И еще полотна, чистого, куском и лентами. И еще спроси у Санты, какие травы нужны, чтобы очистить гнойные раны. Еще мне нужен острый нож. Нож потом отдам. И костер, разведенный на камнях. И чистая одежда для всех.
Индеец поцокал языком:
— Ты много просишь. Я подожду, чтобы снова пришли старухи. Хочу сам увидеть, что ты ешь колдунскую еду. Когда так будет, моя семья даст тебе то, что ты хочешь. А ты за то скажи обо мне Той, кому служишь, будешь ты живой или мертвой.
Я покосилась на Санту, она едва заметно кивнула.
— Я скажу о тебе, каков ты, не прибавив ни слова лжи, не утаив ни слова правды. И пусть Она решает, что дать тебе взамен.
У индейца округлились глаза, и его словно ветром сдуло. Санта негромко засмеялась:
— Ты как будто много лет вызнавала колдунскую науку. Такие обещания даешь…
— А что, это много?
— Нет, но такие слова говорит только настоящий колдун. Обычно говорят так: попрошу, чтобы твой скот был жирным. А ты большие слова говоришь. Он еще с Нуном перемолвится, узнает, что ты великая, и вовсе забоится. Ведь когда колдун говорит Духу правду, Дух и дает по правде. А еще страшно, что твой Дух — поистине велик. Никто, кроме Матери Чудес, не может совершить волшебство.
Я хмыкнула. Мне очень сложно вообразить себя в качестве колдуньи или жрицы.
— Эх, если бы все это было правдой… Нам бы только от казни уйти.
— А ты не думай о том. Придет время, Она проявит силу свою.
Я насторожилась:
— Санта, ты что, сама в это веришь? Ну, что я… как бы это сказать… ну, проводник воли твоих богов?
— Да, верю, — просто ответила индианка. — Потому что знаков уже было довольно.
Я не нашлась с ответом.

* * *

События разворачивались так, что я сама поверила в удачу.
Пришли старухи. Мне на куске чистого полотна подали обед — два десятка ровных, румяных, отлично пожаренных червей. Старуха опустила подношение к моим ногам, сама присела и ловко оторвала червям головы. Я попробовала. У жареных вкус был несомненно лучше, чем у вареных. Пропало ощущение, что жуешь куриную кожу.
Пока я ела, на меня глядели все — и старухи, и стража, и мои товарищи.
— Ну как? — не выдержал Макс.
— Да как тигровая креветка, — честно сказала я. — Только без панциря.
Он засмеялся:
— Я помню, ты любишь креветки.
— Очень вкусно, — сказала я старухам.
— Ты выдержала малое испытание, и мы видим, что ты колдунья, — сказала старуха. — Но тебя называют великой колдуньей. Мы хотим еще испытать тебя. Если ты выдержишь, то мы станем почитать тебя как великую. Если нет — как малую.
— И что за испытание?
Старухи не ответили. Вместо того они протянули мне нечто, завязанное в платок. Я раскрыла его. Внутри был розовый, толстый и сырой червяк. Я потрогала его, он дернулся.
— И что мне надо с ним сделать?
— Съесть.
— Отлично. Я не знаю всех обычаев. Как правильно его съесть?
Старуха поморгала.
— Ты можешь оторвать ему голову, она твердая, как кость. Тело ты должна взять в рот целиком.
— Жевать-то можно?
— Если ты сумеешь.
Ла-адно… Я решительно оторвала червю голову и поняла, в чем засада. Он начал бешено извиваться. Ну да, такое проглотишь, а оно в желудке начнет выплясывать. Сблюешь как миленькая. Я решительно засунула в рот эту гадость и прикусила зубами. На язык брызнул сок — сок как сок, напоминает рыбный бульон, только несоленый. Размолов зубами червя на такие кусочки, чтоб там точно нечему было шевелиться, проглотила.
Старухи ждали, внимательно следя за моим лицом.
— Можно кисленьким закусить? — осведомилась я.
— Теперь тебе можно все, великая колдунья, — изрекла старуха и отошла, поклонившись.
Старухи переглянулись — и выложили следующую порцию еды, побольше, но попроще, уже для «слуг». А мне, на другой салфетке, протянули горсть ягод странного вида. Я подозвала Санту, шепотом уточнила, что тут есть что. Ягода жи-жи была похожа на крупный волосатый крыжовник.
— Ее надо чистить?
— Как хочешь, — ответила Санта.
Я откусила. На язык попала кислота, губы и десны обожгло, и даже горло чуть-чуть схватило. Конечно, это был не совсем лимон, но, боже мой, какой приятный вкус! То, что я хотела.
Огонь-ягоды действительно напоминали перец, только отдушка была не как у паприки, а скорей как у соленого помидора. Отличная приправа, как по мне. Я попробовала и красные ягоды, и зеленые, нашла, что зеленые лучше — мягче и сочней.
Мои товарищи перестали задаваться глупыми вопросами и быстро разбирали рыбу. Моника налегала на кашу с овощами. Величественно подплыла Ида, я сжалась, ожидая, что сейчас она ляпнет какую-нибудь феерическую гадость, и я окажусь в дурацкой ситуации: меня же считают ее госпожой, а госпожа обязана наказать рабыню за дерзость. Но я ведь не могу этого сделать!
— В Средние века тебя сожгли бы за колдовство на костре из сырых дров, — заявила Ида. — Жаль, что сейчас нельзя этого сделать. Ты лжешь, ты на самом деле ничего не можешь. Вот приедут спасатели, и я подам на тебя в суд за унижение. Ты нарочно делаешь все, чтобы унизить меня. Потому что я офицер, жена и будущая мать, а ты никто, и ты мне завидуешь.
Я промолчала. На беду, одна из старух знала федеральный.
— Ты позволяешь говорить ей поносные слова?!
Я пожала плечами:
— Она носит ребенка, зачатого на священной земле. Духам нужен этот ребенок. Я терплю, потому что так пожелали Те, кто выше нас.
— Ах ты еще и моего ребенка хочешь отнять?! Да ты просто…
Ида схватила в горсть оставшихся у меня червей и тут же затолкала их себе в рот. Вскочивший Макс ничего не успел сделать, она уже жевала и торопливо глотала, выпучив глаза. Старухи оцепенели. Ида, которую Макс оттащил, вырвалась и схватила еще ягод. Я аж глаза прикрыла, представив, что сейчас начнется.
И точно.
Иду перекосило, из глаз полились слезы, она попыталась запить водой — но кто запивает водой лимон и перец?! В следующую секунду она неприлично резво побежала за дерево, ее вырвало.
Старухи переглянулись.
— Она сошла с ума, — тихо сказала я. — Давно, еще когда только узнала, что носит ребенка.
— Отдавать ребенка Духам тяжело. Наверное, Духи отняли у нее разум загодя, чтобы она не стравила плод и не спаслась через это. Чтобы она стала глупая и захотела родить. Да, Духи так делают, — согласились старухи.
Ида из-за дерева выкрикнула:
— Ты дрянь, извращенка! И вкус у тебя дурацкий!
— Конечно, — вдруг сказала ближайшая ко мне старуха, — ведь колдуны всегда едят ту еду, какую не могут другие. Потому они и колдуны. Скажи, великая колдунья, сыта ли ты, довольна ли? Мои рабы наловили много толстых червей, я поднесу их тебе.
— Да, — ответила я. — Принеси их. И два десятка птичьих яиц, от тех птиц, каких вы держите дома. Еще немного соли, меда и трав, какие вы едите обычно.
Черт, кажется, я начинаю входить в роль, потому что моя просьба не вызвала никакого удивления. Напротив, старухи обрадовались: ведь так легко, когда не надо угадывать желания колдуна. Опять же, насколько я поняла, моя просьба не казалась чем-то из ряда вон выходящим.
Давешний индеец, который все понял, уже укладывал камни для очага. Вокруг стало шумно, появились какие-то женщины и дети. Горка подношений у моих ног росла, мои товарищи повеселели, и стало казаться, что жизнь налаживается.
— Джен, — позвала я, — сейчас принесут теплую воду, тебе придется вспомнить медицинские навыки. Всем надо обработать раны.
— Я уже подумала об этом, — просто ответила девушка. — Как бы то ни было, надо пользоваться моментом. Неизвестно, что нас ждет завтра.
Она как в воду глядела.

* * *

Мы успели и наесться, и напиться, и переодеться в чистое. Наплевать, что оно индейское, главное, что свежее и не рваное. Ида, основательно поплакавшая, но не нашедшая сочувствия, уснула. Старухи натащили всяких мазей, Дженни обработала раны. Дольше всего пришлось возиться с Гаем Вероной. Он поначалу стеснялся, потом мы уговорили его, и я поняла, отчего он так упирался: пах превратился в сплошную рану, и Гай боялся услышать свой приговор.
— Ну, я не врач… — пробормотала Дженни, — но лечиться тебе придется долго. Очень долго.
— Есть ли смысл… — вздохнул Гай.
— Не знаю, — ответила Дженни. — Возможно, детей у тебя не будет.
— У меня уже есть дочь. Да разве в этом дело?
— А-а, — догадалась Дженни. — Нет, это-то вылечат. Шрамы останутся, но когда они кому мешали?
Старухи отчего-то забеспокоились. Та, которая знала федеральный, приблизилась ко мне и сказала:
— Великая колдунья, разреши наш спор. Люди говорят всякое. Говорят, что тебя взяли в плен на священной земле, в храме. И потому тебя надобно казнить со всем уважением к твоему сану. Другие говорят, что не в храме то было. Говорят, ты превратила восемь сильных мужчин в слабых женщин и велела убить их. За это положена казнь. Но еще говорят, что те мужчины знали — ты колдунья и тебя нельзя оскорблять. Ты убила их, потому что они оскорбили тебя. Но за оскорбление колдуна карают не только отцов, но и их первенцев. Мы не знаем правды. Скажи сама, как быть.
Я переглянулась с Сантой. В общем, терять нам нечего, нас уже приговорили.
— Я скажу. Я знаю обычаи. Я была в старом храме со своими слугами. За то, что Духи позволили мне там жить, я заплатила честную цену. Я привела туда много плохих людей, и я не прикоснулась к ним, Духи сами взяли их. А других плохих людей мы убили сами, но мой слуга знает слова, и Духи поняли, что мы убили плохих людей для них.
— Ты устроила Духам пир? Ты великая колдунья!
— Я нарочно брала плохих людей, чтобы Духи сразу захотели насытиться ими. Я ходила на Большое Поле, где поселились те, кого проклинают во всех лесных деревнях. Чужаки. Я выманивала их и приводила в храм. Еще я велела своим слугам стеречь лес. И когда плохие с Поля приходили в деревни, я и мои слуги убивали их, и всех забрали Духи. Духи теперь долго будут сытыми, так много плохих людей я привела им. Когда плохие увели в плен женщин и детей из деревни, я велела своим слугам отбить их у плохих, и всех отбили, и еще отбили вон ту рыжую чужачку, которая попросила меня, чтобы я взяла ее в служанки, и я взяла. Она умеет лечить раны и знает о других болезнях. Она рассказала мне про плохих людей. Они совершили святотатство, какому нет прощения. Они украли святыню из храма. И мой долг — вернуть ее народу Саттанга. Для того я и пришла с неба.
Старухи качали головами.
— Скажи, великая колдунья, кто еще может сказать про твои слова, что так и есть?
— Я могу! — живо воскликнула Дженни, которой на ухо переводила Санта. — Я видела! Пришли индейцы, много, и принесли большой-пребольшой ящик. Тех индейцев всех убили. И ждали, что придет лодка с неба, и заберет этот ящик. Лодка пришла, но слуга колдуньи, — Дженни показала на Макса, — сломал ее, и лодка не смогла опуститься на землю, так и улетела назад. А я видела тот ящик. Он стоит в подземелье. В нем нет щелей, совсем нет. Но каждую ночь после заката он начинает светиться, и всем плохим становится тоскливо, а ящик сияет до рассвета. Никто не знает почему. Я пошла туда и помолилась, чтобы мне можно было спастись. Как только я помолилась, на следующий день пришла великая колдунья и меня спасла. И она не просто посылала слуг в бой, она сама билась, как ваши мужчины не умеют.
Старухи слушали с окаменевшими лицами.
— Многие могут сказать, что это правда, — добавила Санта. — Много лесных деревень, куда ходили слуги великой колдуньи. Спросите у людей, и люди скажут правду. Они покажут вещи, какие остались от плохих людей, что вошли в храм и не вышли.
— Я скажу дальше, — продолжала я. — Когда я взяла в служанки Дженни, то поняла, что надо делать. Надо идти и звать на помощь наших воинов. Мы попрощались с Духами и ушли, похоронив за собой все, что остается после человека. Мы ушли далеко, в деревню. Там была простая земля. Мы пересекли реку, и тогда на нас напала гвардия. Моих слуг схватили, а я отвела глаза напавшим и спаслась. Я вернулась в деревню, увидела, что все убиты и брошены непохороненными. Я стала готовить их для похорон. Из лесу вышли еще двое, и они помогли мне. Я зажгла большой костер, в котором сгорели мертвые тела. Потом я поехала в город, к людям моей крови. Я зашла к ним в дом, попросила воды и еды. Они насыпали мне яд в питье, от которого я уснула. И проснулась здесь, где меня призвали к Хессу. Он произнес неправедный приговор. Когда меня привели к болоту, где держали в плену моих слуг, я догадалась, что один из индейцев чтит правду, и велела моим слугам поговорить с ним. Его зовут Нун, и спросите его. Он видел, какую пищу я ем, и сказал своим товарищам, что я колдунья. Утром он повторил эти слова тем, кто пришел ему на смену. Но они не послушали его. Они захотели получить от меня силой то, что обычно получает мужчина от женщины. Я убила одного, раздала оружие своим слугам, мы убили остальных. И пошли прочь. Жена моего слуги утратила разум по воле Духа, она кричала и делала глупости, поэтому нас поймали. Хесс наказал всех как мужчин, и все доказали, что они мужчины. Теперь ты знаешь мою правду.
Старухи ужаснулись.
— Хесс совсем спятил! — воскликнула одна. — Великие беды падут на Саттанг, если вожди да вельможи перестанут чтить заветы предков! Нельзя оскорблять колдуна. Нельзя хватать того, кого отпустили сами Духи.
— Какая страшная правда у этой колдуньи! — добавила вторая. — Только великую колдунью Духи пошлют в мир с такой правдой!
Они причитали, ворчали и ругались. Потом старшая сказала твердо:
— Надо привести сюда первенцев. Пусть великая колдунья сама скажет.
Господи, только этого мне не хватало. Я уже не питала иллюзий насчет Саттанга и всерьез опасалась, что мне предложат собственноручно провести резню первенцев.
Не сильно-то и ошиблась, к слову.
Пришла целая толпа. Женщины вели мальчиков — от года до десяти примерно. Восемь детей. Дети шли молча, с обреченными лицами, сжав губы. Матери поставили их на колени в ряд передо мной и застыли за спинами, придерживая детей. Старуха протянула мне нож:
— Вот. Решай. Можешь приказать своим слугам заколоть их. Дети плохих отцов тоже плохие.
Ну все, с меня хватит.
Я провернула нож в ладони — и протянула его старухе рукояткой вперед.
— Мое решение может быть оспорено?
— Нет.
— В том, что те мужчины были плохи, виновен весь род. Их отцы, братья, сестры и жены.
У старух окаменели лица.
— Несправедливо наказать лишь первенцев, как будто остальные не виновны. Я назначаю кару не только первенцам, но и всему роду, из какого произошли их отцы. И наказание кладу такое. Первенцы должны загладить вину своих отцов, которые оскорбили не меня, но высшие силы, каким угодно было привести меня на Землю-Без-Имен. Для того я запрещаю этим мальчикам становиться воинами. Пусть они пасут скот, пашут землю и растят зерно для каши, пусть ищут воду и золото, пусть торгуют и изучают законы. Я позволяю им браться за оружие лишь для охоты на дикого зверя, для обороны своего дома и для защиты жизни своей и родных. Я запрещаю им служить воинами за деньги и ради славы. А их родам я назначаю следить, чтобы эти мальчики не умерли, не попали в плен, не остались без потомства. Я запрещаю их родам продавать этих первенцев в рабство или отдавать за долги. Если первенец захочет уйти за небо, то весь род обязан последовать за ним, так, как будто им приказал вождь. Я запрещаю родам отдавать в другие роды матерей первенцев, как будто они худые жены, но коли сами захотят — пусть идут. А лучше пусть остаются в роду своего мужа, и пусть отцы их мужей кормят их как сестер. И как будет это сделано, с их родов снимется вина за плохих мужчин.
Стало подозрительно тихо. Я подумала, что назначила слишком тяжелую кару. Ведь индейцу проще всего добыть золото и славу в гвардии. Я же обрекла этих мальчишек на мирную жизнь, которую здесь не особенно уважали. С другой стороны, если бы их убили, то золота и славы точно не видать. Но, может быть, здесь считают — лучше быть мертвым, чем бесславным?
— Мудрое решение, — изрекла старуха. Оглянулась на товарок. — Мудрое!
— Да, по старому закону первенцев не закалывали, — поддержала ее товарка. — Их обращали в рабство.
— Точно! Точно! И еще Духам служить отправляли! Какое наказание Духи положат, такое и выполняли! Мудрое решение! По старине и правде!
— Да, — медленно и густо сказала главная. — Большое решение. Очень большое. Славное решение. Когда кара на весь род падет, никому уже не захочется воспитывать дурных сыновей. Правильное решение. Отныне и мы станем судить так.
Я смотрела на одну из женщин. Она прижимала к груди годовалого мальчишку. Совсем юная девчонка. Ее муж погиб, возможно, от моей руки. А теперь она привела ко мне сына. Скорей всего, единственного. И вряд ли ее кто возьмет теперь замуж — после первого-то мужа-неудачника. Что ж, пройдет немного лет, и у нее снова будет кормилец. Индейские дети рано взрослеют. Да и семья ее мужа вынуждена будет помогать.
Когда старухи ушли, Санта придвинулась ко мне:
— Делла, ты хорошо знаешь наши законы.
— Да вовсе не знаю.
— Мудро судишь. Женщины очень довольны. Я сказала, что царь хочет взять тебя на ложе. Все сказали — хорошо бы в жены, добрая вышла бы царица. Если так, тебя полюбит народ. У нас давно не было хороших цариц. Все сидели на женской половине и шили одежду да рожали детей. А в старину наши царицы вершили суд. Был совет стариков и был совет старух. И царь правил мужчинами, а царица женщинами. В те времена, говорят, взрослый мужчина не смел перечить своей матери, а сына мог и побить за то, что он невежлив со старшими женщинами. То было время, когда Мать Чудес сошла с неба по золотой лестнице. Сейчас-то все испортилось. Но ты напомнила нам о старой правде.
— Слушай, а колдуньям вообще можно замуж выходить?
— Да кто им запретить-то посмеет?! Но считается хорошо, если колдунья идет за великого воина, или большого вождя, или вельможу, или царя. Или за другого колдуна. За жреца и простого воина — это плохо.
— Я только одного не поняла: чем у вас колдуны занимаются? Потому что волшебства вроде от меня никто не просит.
— Что ты! — у Санты округлились глаза. — Волшебство только Мать Чудес творит. А колдуны ходят где хотят, творят суд по справедливости. Еще говорят, как будет, — кто умеет. А если что наколдуют, так это не они на самом деле, а Духи через них. Кто-то умеет врачевать, кто-то помнит старые времена. Хорошо бы, если бы колдун чему-то учил — ремеслу или как жить.
— А жрецы что делают?
— Духам служат. Но колдуны — это как дети Духов, а жрецы — как рабы. Через колдунов правда приходит. Они для того, чтобы остановить зло в мире. Им можно покарать любого, кто нарушает волю Духов.
— Понятно… высшая контролирующая инстанция.
Санта улыбнулась и отошла.

* * *

В сумерках приперся Хесс собственной персоной. Гневно оглядел наш холм, постепенно обретающий приметы жилья, велел все отнять и сжечь. Приказал даже снять с нас одежду.
— У них нет другой одежды, — напомнил ему один из стражей, уже мечтавший днем, как хорошо заживет его семья — при моем-то заступничестве перед Духами. — Они сожгли старую.
— Пусть сидят голые.
Индейцы не посмели сопротивляться Хессу. А я решила, что затевать бой сейчас будет уроном для нашей репутации. Не так загадочно. Поэтому мы подчинились, вроде как положились на волю Духов. Мы сидели нагишом на земле. Вечерело, поднялся холодный ветер. Дневные кровососы спрятались в траве, зато проснулись ночные. Мы чесались и сгоняли комаров, клопов и прочий гнус друг с друга. Мошкара забивалась в раны, не успевшие затянуться. Перед нами пылал большой костер, распространявший жуткую вонь: в него покидали все, что нам притащили индейцы за день. Одежду, остатки еды, кожаный навес, даже ветки, которые для женщин нарубили мужчины. Небольшой запас мази для ран. Воду из расписных ведер вылили на землю. Причем именно на тот клочок, где заставили нас сидеть.
За костром возвышался Хесс и с презрением глядел на меня. А мне уже стало пофигу, мне нечего было терять, и я устала бояться.
— Хесс, а как быть с тем, что царь желает взять меня в наложницы?
Я нарочно говорила по-индейски.
— Ты умрешь раньше.
— Конечно. Я же знаю, почему ты так боишься, что Патрик на мне женится. Ты-то знаешь, что у меня вельможная родня, правильно? Знаешь. И ты боишься, что она сюда приедет. Властная, богатая родня, с которой Патрик в большой дружбе. Мой брат привезет оружие, какого у тебя нет. И деньги, много денег. Саттанг станет другим, если Патрик женится на мне. Он будет богатым и сильным. А я принесу на Саттанг закон. Истинный закон. Никого уже не посмеют казнить просто так, потому что тебе этого захотелось. Нет. У вас будут законоговорители, и судьи, и уважаемые люди, которые выслушают и виновного, и невиновного, и всех, кто скажет об их поступках. И еще я установлю, чтобы следопыты проверяли, правда ли виновный совершил то, в чем его обвинили. Я умею это делать, Хесс. Ты даже не представляешь, как хорошо я это умею. И тогда на Саттанге будет править справедливость. А тебе она как нож по сердцу. Я сделаю так, что никто не будет выше закона и справедливости. Я выслушаю всех стариков и всех старух, в каждой деревне. Я не поленюсь и пройду по всей Земле-Без-Имен. Я запишу все слова старых и уважаемых людей. Я все сохраню, до капельки. И я принесу рассвет на Саттанг. Ты это знаешь. И ты этого боишься. Потому что ты живешь обманом. Но хуже всего, что в новом Саттанге для тебя не найдется места. Ты потеряешь свою власть. Консула, который тебя боится, посадят в тюрьму, а ты станешь просто никому не нужным стариком, которого никто не слушается. Поэтому ты стараешься убить меня. Но так убить, чтобы никто не заподозрил тебя в убийстве. Подумаешь, умерла от лишений и невзгод, да? Только не бывать этому. Пройдет несколько дней, и все изменится. Может быть, даже завтра изменится.
— Ты не настоящая колдунья.
— Посмотрим?
Посмотрели, что.

* * *

Вас когда-нибудь били бичом?
Я получила десять ударов.
В первый раз меня били одетую. Понятно, что на мне был отнюдь не скафандр, но минимальную защиту я имела.
Сейчас меня били голую. По незажившим еще ранам от плети.
Я ругалась на всех известных мне языках.
Потом меня отвязали от столба. Идти я не могла. Меня принесли и, раскачав, просто бросили в кучу моих товарищей.
Пошел дождь.
Мои волосы, последние раз мытые пару недель назад, превратились в сальный компресс. Кожа головы под ними была раскаленная. Когда сквозь волосы пробивались дождевые струи, я чуть не вскрикивала от острой, жалящей боли. А тело оледенело и почти уже ничего не чувствовало. Только при попытке шевельнуться меня сотрясало лихорадочными конвульсиями.
Мне стало безразлично, что будет завтра. Тем более — послезавтра, до которого я, наверное, не доживу. Меня не пугала смерть. Смерть — это полное бесчувствие, и ничего больше. Да, в агонии мне будет еще больней, чем сейчас. Зато это всего несколько часов. А потом уже ничего болеть не будет. Никогда.
Стражи столпились, с кем-то переговариваясь. Потом дружно повернулись спиной к нам, а между ними проскользнул Нун. Он бросил нам несколько шкур и две большие баклажки с водой.
— Вот, — шепнул он, — так теплее. Вода хорошая, чистая, из родника.
Мы сбились в кучу, укрывшись толстыми шкурами. Все равно было мокро, но теперь тепло не улетало в атмосферу, и мы согрелись.
Перед рассветом я то ли уснула, то ли впала в забытье.
Очнулась от знакомого звука — воя атмосферных двигателей, переключенных на реверс.
Мне казалось, что это сон. Сон, в котором на Саттанг высаживается наш десант, в котором наши корабли проходят клином над головами, и мне надо только добежать до места их посадки. Ничего больше. Выждать два часа, которые будет остывать почва, и добежать. А потом я проснусь дома.
Дома, на Танире. Разлеплю глаза, спихну с кровати Брюсика, потру спину, подумав: кажется, начались проблемы с микроциркуляцией крови, пора к врачу. Спущусь в кухню, налью себе кофе. Сварю для шефа его любимой каши. Пойду в тренажерку и обнаружу там Августа, с какой-то радости вскочившего ни свет ни заря. Посмотрю в его внимательные холодные глаза — и снова, как все последние годы, почувствую себя защищенной.
Я больше не живу на Танире.
Я на Саттанге, жду казни. Надеюсь, что не дождусь. Мой шеф проживет долгую и счастливую жизнь, среди своих любимых красных машинок, которые он упоенно коллекционирует. Я никогда не смогу посмотреть ему в глаза. И хорошо, потому что мне было бы очень стыдно.
Вой атмосферных двигателей вновь порвал хмурое, беременное мелким дождем небо Саттанга. Прямо над моей головой. На меня сверху посыпались листья.

* * *

Лагерь проснулся. Индейцы стояли, задрав головы в небо.
В двух километрах от нас заходил на посадку небольшой кораблик. Фактически, яхта.
— Спасатели!!! — завопила Ида.
Она прыгала по холму, размахивая руками, ее лицо сияло.
— Они прилетели! Я же говорила! Эй-эй, я тут, куда вы, я тут, спасите меня!
— Я же говорила, что ты настоящая колдунья, — обронила Санта. — Ты сказала — завтра все переменится. Ну вот, уже меняется.
И что тут сказать? Я-то надеялась, что кто-нибудь из вчерашних индейцев донесет царю, Патрик протрезвеет, вспомнит, зачем ему яйца, и приструнит дедушку. А вот этот корветик я не планировала никак.
— Быстро! — Кер вскочил. — Надо спрятать шкуры, а то их увидят и сожгут.
Шкуры унесли в отхожее место и закидали ветками с грязью. Правильно, нам запах уже не важен, а ночью без укрытия совсем худо. Стража делала вид, что ничего не происходит. Санта шепнула, что все слышали мой ответ Хессу. И все задумались. Ты хорошо ответила Хессу. Достойно. И все решили: вдруг ты вправду станешь царицей? Тогда не нужно с тобой ссориться. Им не нравится то, что с нами делают. С пленными никогда так не поступали. Их кормили плохой едой, но каждый день. Даже на колу преступнику дают воду. И одежду не отнимают. Если в яму сажают, там навес от дождя. А если на земле держат, то разводят костер и дают укрытие. С нами очень плохо поступили, все это видят. И все ждут, что твой Дух покарает Хесса.
— Санта, — я скривилась, — покарает — это без сомнения. Слишком много следов мы оставили, чтобы никто не раскрыл его секреты. Но доживем ли мы до этого часа?
— А для народа важно, чтобы кара пришла. Пусть мы и умрем. К тому же помощь уже пришла, — Санта показала на корабль.
— Только это не спасатели, — осторожно заметил Гай Верона. — Это частный корабль. Если не ошибаюсь, корвет. Чья-то яхта.
— Это лучше, чем спасатели, — сказал Макс. — Это Маккинби. Черт, я так и знал, что он свалится на нас в последний момент. Скотина. Совершенно ни к чему было ждать последнего момента.
Яхта села.

* * *

Дождь полил стеной. Сквозь пену брызг к нам пробился давешний индеец, который хотел умилостивить великую колдунью в моем лице. На спине он притащил тюк, быстро скинул его нам за спины и горячо зашептал:
— Я пока один, все побежали глядеть. Ты обещала не убегать. Я принес одежду, простую, но крепкую, для леса, немного еды и чашки, чтобы собрать воду для питья. Скажи потом, что это не я принес, это тебе Духи с неба сбросили, а я скажу, что сам это видел. И вот еще: меня зовут Гдем, это настоящее имя, никому не говори, кроме Той, кому служишь. И те шкуры, какие вчера Нун принес, тоже тебе с неба сбросили. А если их отнимут — мы ночью еще принесем.
Он убежал.
В тюке мы нашли кожаные куртки-безрукавки и штаны до колен, на всех. Еще — два узелка с едой. В большом были несколько кусков каши, лепешки, вареные овощи и поломанная на куски рыба. В маленьком — жареные черви и горсть ягод жи-жи, обильно пересыпанных местными ароматными травами.
Мы моментально выставили под дождь чашки для воды и умяли всю еду. Только потом оделись. Плохо выделанная кожа прилипла к моей спине, я даже подумала, что голышом было лучше. Шкуры мы притащили и уселись на них, потому что под попой было еще хуже, чем над головой. Ливень перешел в морось, а затем и вовсе прекратился. Из травы и с дерева поднялись тучи гнуса. Наша стража еще не вернулась, но с холма отлично было видно, что нам не пробиться к кораблю: лагерь гудел.
У царского шатра расчищали поле. Туда уже вынесли высоченное царское кресло. Гвардия разгоняла зевак. От нашего холма до поля было метров триста, и ветер дул в нашу сторону, так что мы не только видели происходящее, но и частично слышали. Я-то слов не разбирала, а индейцы, у которых слух был как у собаки, многое улавливали.
— Сегодня нас точно не казнят, — сказал Кер. — И завтра тоже. Потому что пришли чужие. Их должны или казнить, или проводить с дарами. Я вижу, там расчищают поле, значит, это гость, а не враг. Значит, будут одаривать. Пока они не уйдут и земля не будет очищена от их следов, других чужаков казнить нельзя, Духи могут вместе с мертвыми взять живых. А вы знаете этого гостя? Он хороший человек?
— Хороший, — сказала я.
Макс промолчал.
— Ага, выходят, — заметил Гай Верона и пояснил: — Я дальнозоркий.
— Везет тебе, — сказала Дженни. — Мне бы сейчас линзы…
Яхта, севшая довольно далеко, открыла большой шлюз и выпустила грузовой катер. Один.
— Не густо, — сказал Макс. — Ну сколько туда народу влезет? От силы двадцать человек. Двадцать морд против такого скопления индейцев — ничто.
— На всем корабле не найдется достаточно людей, — напомнил Гай Верона.
— Ха! На корабле есть пушки.
Катер нацелился на поле у царского шатра. А из шатра наконец выступили хозяева — судя по всему, царь, несколько старейшин и около трех десятков гвардейцев. Царь протестовал на трон, свита заняла места соответственно протоколу.
Катер сел. Из него выбралось что-то около полутора десятков мужчин во всем шотландском великолепии — килты, боннеты и непременная волынка. Шотландцев возглавлял очень рослый и очень мощный мужчина.
Такой знакомый, что я едва удерживала непрошеную улыбку.
У него же были неприятности. Но он все равно прилетел.
Шотландцы выстроились и деловито зашагали к царю. Когда между ними оставалось около двадцати метров, царь встал и что-то объявил.
— Сказал, прибыл великий воин, — перевел Кер. — Он действительно великий воин?
Макс кашлянул.
— Как тебе сказать? Для своих лет он, наверное, лучший. Но с людьми постарше, боюсь, ему тягаться рано. Опыта не хватит, жизненной мудрости.
Волынка исполнила нечто особенно зубодробительное. Наверное, полагающееся к случаю. Царь резко выкрикнул несколько слов. Свитские вывели на поле большую кобылу, почти красную, и явно не объезженную.
— Это обычай, — пояснил Кер. — Когда приходит чужак и хочет, чтобы его уважали, ему дают испытание как вождю. Он должен подчинить кобылу и победить в поединке. Тогда любой вождь, и вельможа, и царь могут посадить его за стол рядом с собой, и никто не смеет оскорбить такого гостя. А если не выдержит, его сделают рабом.
— И насколько эти испытания серьезны? — обеспокоилась Дженни.
— Не-ет, не очень, — утешил Кер. — Потому что чужак не будет вождем, это все знают. И вообще таких чужаков вожди сами приглашают. Кобылу объезжают загодя, а поединок — он ритуальный. По два удара оружием, потом клинки бросают наземь и борются на руках.
— Ха, — обрадовался Макс, — на руках — это Маккинби умеет. Здоров как медведь.
— Да это неважно, потому что в ритуальном поединке все знают загодя, кто должен победить. Но нужно, чтобы гость почтил наши обычаи, тогда все будут довольны.
На поле тем временем случилась накладка. Кобыла чего-то испугалась и принялась бить задом. А когда Август направился к ней, она попыталась заехать копытом ему в лоб.
— Дело худо — кобыла необъезженная, — вдруг сказал Тан. — Молодая, седла не знает. Их долго приучают. Сначала два месяца ставят в станок и надевают седло. Потом начинают выводить под седлом, но без седока. Потом в станке на нее садится ездок. Только потом можно на улице. Худо как. Совсем неученая.
На поле тем временем Август увернулся от очередного пинка копытом и все-таки подобрался вплотную к кобыле. Сумел схватить ее за рог, кобыла дернула головой, но Август тянул ее к земле. Она билась, человек пугал ее, она защищалась, а человеку надо было победить. Потом она прянула в сторону, и я даже не уловила это движение — а Август уже был на ее спине. И держал одной рукой за рог, другой взял на захват под челюстью. И ногами обхватил так, что даже с расстояния было видно, как взбугрились мышцы.
— Что он делает? — спрашивала Дженни. — Что он там делает?
— По-моему, он пытается эту скотину придушить, — сказал Макс. — Бесполезно, но чего не сделаешь от отчаяния?
— Нет, можно, — поправил Тан. — Только задушить до конца трудно. Можно прижать так, что кобыла уснет. А если жеребчик, то можно и задушить, они слабые.
Кобыла прянула вправо, влево, потом застыла, широко расставив ноги. Еще один рывок, и стало заметно, что она теряет силы. А потом она просто упала на колени. И только тогда человек отпустил ее. Слез, ему подали какое-то лакомство, кобыла взяла. Он погладил ее по морде, потрепал по шее, хлопнул по спине. Кобыла все стерпела.
— Надо же, — только и сказал Кер. — Подчинил. Давно я не видывал, чтобы неученую кобылу с одного раза подчинили. Наверное, действительно настоящий вождь. Кобылы чуют, кто настоящий, а кто просто так. Зря царь сделал все взаправду. Такой гость может и с ним потягаться.
— В этом даже и не сомневайся, — ощерился Макс, — еще как может. Уж я-то знаю. Что там по плану, поединок? Ща будет смех, потому что у Маккинби никогда нет при себе холодного оружия. Да он им толком и не владеет. Хотя если случайно попадет по тебе, мало не покажется.
На поле уже вышел индеец-соперник. Настолько громадный, что Август на его фоне казался стройным и отнюдь не великаном. Индеец издавал кличи и потрясал алебардой, которая весила, сдается, сравнимо со мной. Август явно замялся, что-то сказал, ему ответили, тогда он махнул рукой свите.
И ему подали… двуручный меч.
— Та-ак, — Макс аж переполз на метр вперед, — а вот это вне плана. Сюрприз, похоже, будет не для Маккинби, а для его противника. Потому что сейчас выяснится, что это его фамильный клеймор, и хорошо наточенный.
— Клеймор, — меланхолично подтвердил Гай Верона. — Не знаю, насколько фамильный, но по форме — клеймор. Я немного разбираюсь в холодном оружии.
— Все-таки мужик с железкой — это всегда дико сексуально, — вздохнула Дженни.
— Особенно большой мужик с большой железкой, — уточнила я.
Макс одарил меня насмешливым взглядом из-под ресниц.
— Мне вот интересно, он килт по правилам носит или как?
— С чего это тебя стало интересовать, что там у мужика под килтом? Ну, поинтересуйся у него, — посоветовала Дженни. — Только готовься, что ответить он может как шотландец.
— А как отвечают шотландцы? — спросила я.
— Когда мужчину спрашивают, что у него под килтом, он отвечает: «Да то же самое, что и у вас. Только больше».
На поле торжественно заныла волынка, соперники разошлись подальше, изготовились и побежали навстречу друг другу. Алебарда столкнулась с мечом, Август попятился, его противник наступал. Атаки и контратаки сменялись очень быстро.
— По-моему, это мало похоже на ритуальный поединок… — пробормотала Дженни.
Кер и Тан только переглянулись.
— Все по-настоящему, да? — спросил Макс, и в его тоне не было даже намека на иронию.
— Да, коммандер. Это против правил, но это по-настоящему, — сказал Кер. — Если он окажется плохим воином, его обратят в рабство или убьют.
У меня сжалось сердце.
Август ушел от практически неотразимой атаки, увернулся всем телом, и внезапно нанес удар навершием в челюсть. Индеец пошатнулся, Август попер на него как кабан, парируя все выпады. За его спиной из толпы с воплем выпрыгнул еще один индеец с рогатиной, да побольше первого. Толпа отозвалась дружным криком, и все повскакивали с мест.
Август понял, что игры кончились. Вот его противники не поняли. Они наседали вдвоем, стараясь убить, именно убить. Август уходил, пятился, прорывался мимо них на свободное место. А потом его взяли в коробочку.
Поле разразилось единым воплем.
Наземь упал второй индеец, и так упал, что даже с нашего холма было видно: это навсегда, там не врач нужен, а гробовщик. А первый с ревом кинулся на Августа, сверкнула сталь, прекрасная земная сталь, древко алебарды лопнуло, а индеец повалился с ног, и Август прыгнул ему на спину, взяв на тот же захват, каким он придушил кобылу.
— Всегда считал, что мужик без штанов — дико смешно, — пробормотал Макс. — Знаете что? Мужик без штанов, но с клеймором — не смешно ни разу.
Толпа прыгала и орала. У трона стоял царь и орал громче всех. Август отошел, бросив побежденного. К тому подбежали двое гвардейцев, схватили его, сорвали одежду, потом в сторону полетел кусок мяса, полилась кровь. Индейца швырнули в ноги Августу.
— Все неправильно, — быстро объяснил Кер. — Нарушен запрет. Царь сказал, что это гость. А его хотели убить. Можно выходить только один на один, а на гостя вышли двое. В таких случаях наказывают. Один убит, а второго победили, оскопили и отдали чужаку в рабство. Чужакам не отдают наших, но если наш совершил такую гнусность, то могут и отдать. Это правильно. Теперь он станет рабом, а его семью все будут презирать.
Я просто дышала. В какой-то момент поняла, что у меня свело пресс от напряжения, и челюсти тоже. И почему-то глаза были мокрыми. В общем, мое волнение понятно: кроме Августа, нам надеяться не на кого. И если он глупо погибнет в индейской забаве, — у нас всех не останется ни одного шанса.
И в следующий миг меня окатило ледяной волной. А ведь нет никакой уверенности, что Август сюда ради нас прилетел. Даже скорей всего не ради нас. Он может не знать, что мы рядом и нуждаемся в помощи. Я попыталась встать и выругалась сквозь зубы, когда моя спина сообщила все, что думает о резких телодвижениях.
Индеец Гдем нес службу в одиночестве.
— Гдем, — шепотом сказала я, — когда ты пойдешь домой?
— После заката.
— Ты ведь хочешь заработать золота?
— Да, великая колдунья, хочу. Что я должен сделать?
— Ты видел воина, гостя царя? Проберись к нему и скажи: здесь Делла, Макс и Гай, и еще Кер и Санта, и еще трое с нами. Нам нужно, чтобы он пришел. Ты не знаешь языка, но возьми с собой Нуна, он знает. И приведи сюда того воина или любого, кого он пошлет.
— Хорошо, великая колдунья, я скажу. Сколько золота он даст мне и сколько я должен отдать Нуну?
— Скажи ему: я обещала тебе десять больших золотых колец. Из них ты отдашь Нуну половину.
— Только за то, чтобы я сказал и привел сюда?! Великая колдунья, тот, кого ты хочешь видеть, будет здесь, когда еще не взойдет полуночная звезда! Но как ты поступишь со стражей? Ты снова превратишь мужчин в женщин?
— Расскажи про стражу тому воину. Он знает, что делать.
Индеец закивал, прижал руку к сердцу и отошел. Я вернулась под дерево. Надеюсь, Август вспомнит, что мне за работу полагаются некоторые деньги, и выплатит индейцам обещанное из моего гонорара.

* * *

Каждый час тянулся как век. Мы молчали, и я подозревала, что про себя все считали минуты. Ида брюзжала, что «спасатели» не торопятся за ней, но на нее не обращали внимания. У меня снова поднялась температура, от озноба стучали зубы.
Затаив дыхание, мы следили за сменой караула. Внизу, на поле уже все разошлись, гости отправились пировать в царский шатер. В лагере тоже полным ходом шел если не пир, то масштабная пьянка. Наши стражи выглядели очень недовольными. Уж конечно, им бы лучше сидеть в шатрах и цедить кумыс.
Стемнело. Вокруг нас звенел гнус. Что-то его много, опять, наверное, дождь намечается. Лагерь под холмом расцветился сотнями костров. С неба посыпалась морось. Мы решительно вытащили шкуры из-под седалищ и накрылись ими.
Держа факел в высоко поднятой руке, пришел индеец с ведром. Принес кумыс для стражи. Мы просто слушали разговор.
— Старейшина Хесс объявил праздник, — сказал индеец. — Скоро пойдем войной на нечестивых, осквернивших нашу землю. Все празднуют. И вы празднуйте.
— Пленники, — ответили ему.
— Куда они побегут ночью? Везде болота. А на рассвете их казнят.
— Не по закону же.
— Старейшинам видней. Перед рассветом их возьмут и отведут на казнь. Пейте кумыс, ведь нас ждет великий поход, и каждый вернется с золотом и славой. Хесс сказал, золота там много, хватит на всех воинов.
Он оставил ведро и ушел. Дженни тихонько всхлипнула, я сжала ее руку. Мы попробуем уйти. Пусть темно, змеи и болота. Лучше умереть в трясине, чем на колу.
— Но ведь спасатели уже прилетели, — возмутилась Ида. — Почему они медлят? Они давно должны были освободить нас… Ну, насчет вас не знаю, а меня с мужем должны были. Мы-то не преступники какие-то.
— Как будто мы преступники, — прошептала Моника.
— Значит, это прилетели не спасатели, — сказал Гай Верона.
Я молчала. Я никому не сказала, о чем попросила Гдема.
— А чего они вообще тогда тут делают?! — не унималась Ида. — Зачем они вообще тут нужны?!
— Затем, что их пригласил в гости царь, — напомнила Санта. — Или ты думаешь, что все события в мире, — они должны быть только для тебя?
— Но ведь я зачала дитя на священной земле!
— Здесь это преступление, — отрезала Санта.
— Да что за дикарские взгляды?! Я человек, со мной нельзя так обращаться!..
— Господи, да заткните кто-нибудь этот фонтан идиотского эгоизма, — попросила Дженни. — И так хреново. Она тут одна, кто может называться человеком, женщиной, офицером и так далее.
— Конечно, из всех женщин я — единственный офицер! Я лейтенант военно-космического флота, навигатор… Я требую уважения, в конце концов! Достойного обращения!
— О да, и соблюдения конвенции о гуманном отношении к пленным!
— Разумеется!
— Саттанг не подписывал ее, — сказал Гай. — Чисто юридически все земляне, даже прилетевшие сюда по приглашению, здесь на нелегальном положении. И сделать с ними могут все, что угодно. Все, что захотят местные старейшины. Мисс Рафферти, мне очень жаль, но Саттанг — действительно таков.
— Да наша армия…
— Наша армия не имеет права на вторжение даже по такому важному поводу, как ваша жизнь.
— Глупости вы какие-то несете. Бред.
— Я юрист, мисс Рафферти.
— Да кто вам вообще сказал, что вы тут можете вещать с видом гуру на трибуне?! Повторяю: вы говорите глупости. Такого быть не может…
Санта с усилием провела ладонью по лицу.
Я свернулась в клубок, чтобы как можно меньше тела подставлять гнусу. Мошка набилась под шкуры, кусала в затылок, и мне казалось, еще немного, и потечет кровь. Комары оккупировали босые ступни, разъедая пальцы и голеностоп.
Наверное, я задремала, потому что чуть не упала, когда Санта толкнула меня локтем. Я подняла голову.
Вспышка. Еще одна. Старая как мир азбука Морзе. «Тишина». Светили от подножия холма, не дальше.
Я не заплакала от счастья, нет. Я прислушалась и старалась понять, чем занята наша охрана. Охрана вела себя очень странно для нескольких литров местного кумыса на восьмерых. Сомневаюсь, что они смогли бы так упиться даже водкой.
Я слышала храп. Слышала пьяную скомканную речь. Кто-то куда-то полз, треща кустарником. Еще одного рвало, причем уже во сне, безвольно и беспомощно.
— Хорошим пивком их угостили, — почти беззвучно сказал Макс. — Гадаю: спирт или снотворное?
— Нам не все равно? Главное, чтоб не помешали, — ответила Дженни.
Вспышки замелькали уже ближе. «Разбудите всех, готовьтесь идти». Чего там готовиться, мы уж готовей некуда.
Прошло от силы несколько мгновений, и перед нами выросла великанская фигура. Чуть позади держались еще две.
— Мисс Берг? — позвал великан. — Не пугайтесь, это я, Шон Ти. Помните, я к вам в отель на Эвересте приходил? А вы мне дали рекомендацию к вашему отцу?
Ну конечно, я помнила этого красавца-орка!
— А это индейцы, местные, вы просили их передать весточку. Да лорд Маккинби и так вас разыскал бы, но это было бы завтра, а зачем ждать до завтра, если можно сегодня, верно? Они знают хорошую тропинку, там в двух местах трудно, но пройдем, зато можно идти без спешки. Через лагерь короче, но там бежать надо, а вдруг кто у вас ослабел и не может? По тропинке мы донесем, не беспокойтесь… Нам до рощи только дойти, до оврага, а туда уже катер придет. Совсем над лагерем нельзя, кто-нибудь заметит, поднимет тревогу, придется нам бой принимать…
— Шон Ти, — перебила я, — как я рада тебя видеть. Но хватит болтать, пойдем быстрей. Потом поболтаем, от души.
Сборов никаких и не было. Первые двести метров мы преодолели чуть ли не ползком, но потом, когда между нами и лагерем оказался холм, Шон Ти включил фонарик. Мы выстроились в цепочку. Шли, положив руку на плечо впереди идущему, укорачивая шаг, чтобы не наступать на пятки.
Приглушенно вскрикнула Дженни, наступив босой ногой на сучок. Потом Макс провалился в яму по пояс. Гая Верону вел индеец Нун. Тяжело и недовольно сопела Ида Рафферти. Санта скользила над землей как привидение. У нее же бабушка — оркушка, Санта умеет правильно ходить. Моника, казалось, не дышала вовсе, так боялась нашуметь.
Вскоре мы спустились в овраг, по дну которого текла река.
— Здесь осторожно, — предупредил Шон Ти. — Есть две тропы. Одна по карнизу, другая по дну. Карниз узкий, но проходимый. По дну много камней, они скользкие, и надо перебираться через завалы. Днем пройти можно, ночью нет. Пойдем по карнизу. Не шумите, там есть спуск, по которому индейцы за водой ходят. Ночью не пойдут, но слишком близко шатры. Катер уже пришел, он в километре отсюда, ближе посадить нельзя, заметят.
— Не понимаю, — вдруг сказала Ида. — Ну мы тут все взрослые люди. Что за глупости с этим катером? Его можно посадить здесь. Я навигатор, я знаю. Подумаешь, заметят! Что эти индейцы могут сделать-то? Только покричать снизу, потому что даже их копья катеру не помеха.
— Лорд Маккинби отдал именно такой приказ: не привлекать внимания.
— И кто такой этот ваш лорд? Подумаешь! У него каприз, а беременной женщине придется карабкаться по всякой грязи и камням! Вы вообще думаете, что делаете?
Я закусила губу. Макс опередил меня. Он схватил Иду за локоть и просто толкнул вперед:
— Иди. И молчи. Недовольна? Возвращайся и сиди жди спасателей. Обещаю вызвать.
Ида опешила. И вдруг молча побрела вперед. Ну да, Макс, подумала я, ты не расслабляйся. Даме понравилось закатывать истерики по любому поводу. И не надейся, что она упустит случай. Всем докажет, какая она важная персона. Зря ее вперед поставили, надо было в арьегард.
Мы продвинулись еще шагов на двести, когда произошло именно то, чего я ждала и опасалась: Иде сделалось дурно. Она шепотом объясняла, что боится высоты и темноты — это навигатор-то?! — что она беременна и у нее токсикоз… ну да, жрать почти сырое мясо токсикоз ей не мешал. Но цепочка встала, замерев на карнизе над рекой. Ида прочно заткнула собой самое широкое место, двигаться отказывалась и шепотом страдала.
— Макс! — позвала я. — Идите вперед. Я подожду Иду, потом мы вас нагоним.
Ида внезапно согласилась. Мимо нее, рискуя сорваться, пробрались все. Мы остались вдвоем.
Внизу громко журчала река. Сверху едва-едва доносились шумы лагеря.
— Ида, — сказала я как можно убедительней, — тебе не надоело? Ты хочешь, чтобы твой ребенок родился на Саттанге? Хочешь рожать в каком-нибудь индейском сарае, в полной антисанитарии? У нас нет больше сил терпеть твои заскоки. Ты дважды подставила всех, хотя мы могли бы спастись давно. Неужели ты сама не понимаешь, что все твои права — они там, на нашей территории? А здесь ты просто мясо для индейских забав? Нет, не понимаешь? Так оставайся здесь. Макс обещал, и я повторю: спасателей мы тебе вызовем. Можешь сидеть и ждать их. Хватит уже быть камнем на шее у всех остальных.
— Я так и думала, ты осталась, чтобы унижать и оскорблять меня. Не надейся, что я все забуду. Решила показать себя спасительницей? Ври кому другому, я все твои мотивы знаю, я тебя насквозь вижу. Как только выберемся, я на тебя в суд подам.
— Сколько угодно. Вот только насчет «выбраться» — это, Ида, теперь зависит только от тебя. Потому что я иду первой. Захочешь жить — пойдешь следом. Захочешь, чтоб вокруг тебя плясали, — сиди и жди, может, кто и спляшет. Ясно, да?
Я не стала дожидаться ее ответа. Чтобы идти первой, мне надо было пробраться мимо нее. Места было достаточно, но, едва я приблизилась, Ида немедленно растопырилась во все стороны. А мне уже поздно было отступать: под ногой посыпался край, я рисковала сорваться.
Мне пришлось проскользнуть вплотную с ней.
— Не смей ко мне прикасаться! — прошипела Ида и толкнула меня.
Я потеряла равновесие, зацепилась за какой-то хилый прутик…
— Ты грязная шлюха, и я не собираюсь тебе позволять лапать меня, как будто тут мало места для прохода!
Она повернулась и очень даже легко пошла догонять наших.
Прутик, за который я держалась, лопнул, я сползла на метр ниже карниза, нащупала камень, камень немедленно вывернулся из почвы.
Я полетела вниз, в реку.

* * *

Трудно, ох как трудно молодому индейцу из лесной деревни выбиться в люди! Нет ни влиятельной родни, ни накопленных богатств. Нет даже двух золотых колец, чтобы жениться на хорошей девушке. Только и остается, что пойти в царское ополчение.
Ополченцев в лагере презирали. Каждый гвардеец, пусть он и родился грязным степняком, глядел свысока. Им отвели худшие места, им даже не дали кумыса, когда лагерь пировал. Гости прилетели — да не для таких, как ополченцы, этот праздник.
Его звали Дук. Он сам придумал себе новое имя, когда ушел из родной деревни. Ему казалось, он отлично подготовился к походу. У него был шатер, две циновки, чистая одежда и даже сапоги. В ополчении ему дали рогатину. А другие ездили на кобылах и носили плащи с богатой вышивкой, а таких, как Дук, могли и отшвырнуть пинком с дороги.
Он уже понял, что в ополчении не разбогатеет. И пока лагерь пировал, тихонько готовился уходить. Назад, в родную деревню.
Тут-то и порвался полог в его шатре, а в дыру пролезло чудовище.
Это было самое настоящее чудовище. Огромное, черное, мокрое, оно выглядело так, словно только что вылезло из могилы. От него и пахло могилой. Глаза пылали зеленым пламенем, из пасти искры сыпались, когти были из синего драгоценного камня, какой выламывают из священной горы на берегу моря. Оно ходило на четырех лапах и размахивало хвостом.
Чудовище бесцеремонно схватило Дука за руку, схватило прямо зубами, и потащило на улицу. Он хотел вырваться, но чудовище сжало зубы сильней. Тогда Дук подчинился. Он понял, что чудовище ведет его на смерть, Духи пожелали его жизни, и сопротивляться бессмысленно.
Так они и пришли на берег большой реки, что начинается в болоте, а впадает в чистое озеро. Там, на камнях, лежала женщина. Тут-то Дук и понял, что Духи посылают ему не золото, а сразу жену. Он взвалил ее на плечо и понес в шатер. Чудовище мирно трусило рядом.
В шатре Дук положил женщину на циновку, принес свечу и огорчился. Она была уже не так молода, но это можно стерпеть. Хуже, что она оказалась из чужаков. Нельзя индейцу жениться на ней, дома спросят — отчего ты женился на рабыне?
Чудовище легло рядом с женщиной и стало вылизывать ее. Большим розовым языком. Язык у него был совсем не чудовищный. А Дук, глядя на него, понял, что нужно делать.
Это же хорошо, что женщина — чужачка! Ведь к царю прилетел гость из чужаков. Можно продать чужачку ему. Да, можно так и сказать: это особая женщина, ее охраняет чудовище, посланное Духами, и великому воину будет полезно держать в доме такую женщину. Вдруг воин даст за нее не два, а три кольца? Или даже четыре?
Дук подхватился и пошел искать гостей-чужаков. Он не знал, как найти их шатры, потому спрашивал у всех знакомых. И всем говорил: Духи послали мне женщину с чудовищем, хочу продать ее. Все встречные старались помочь ему. Однажды его спросили: не та ли это великая пленная колдунья? Дук подумал: колдунью продавать нельзя. И ответил — нет, не та, другая.
Так он и дошел до шатров гостей-чужаков. И там еще долго искал, кто бы умел говорить на хорошем языке, а не тявкал бы по-чужацки. Привели его к самому великому воину, который знал хороший язык. Дук не успел и поторговаться, а воин говорит — идем.
Пока Дук ходил, его соседи переполошились. Кто-то сказал про чудовище, кто-то — что Дук нашел свою женщину в реке. Это было плохо. А то люди не знают, кого можно найти в реке! Небось, ее худо похоронили, теперь она приняла облик чужачки и будет мстить всем живым. Кровь по ночам будет пить, и детей-младенцев воровать. И чудовище при ней. Разве у живых, обычных женщин, да даже колдуний, бывают чудовища?
Собрались люди, кликнули гвардейцев в помощь, да и пошли за той женщиной: обратно ее в воду кинуть, чтобы не пила у живых кровь по ночам. Не успели дойти, как встретило их чудовище. И такое оно было — всем чудовищам чудовище. На него собак натравили — оно кого порвало, прямо напополам, кому шею сломало. На него гвардейцы на кобылах поехали, так оно одной кобыле ногу откусило, а другому гвардейцу — половину рогатины. Как ножом просто срезало. Что тут делать? Отошли люди подальше, стали камнями и палками кидать. Попали в плечо, взвизгнуло чудовище, люди обрадовались, стали еще больше кидать. И лук нашли со стрелами, подожгли одну да в шатер ее выпустили. Загорелся. Из шатра выползла утопленница та. Уж точно утопленница, на живую женщину и не похожа вовсе, даже на чужачку.
Люди требовали смерти — и утопленницы, и чудовища. Ближе и ближе подходили они, чаще и чаще летели камни.
А потом раздались крики с другой стороны, и люди, ворча, расступились. Дорогу себе прокладывали пришельцы. Впереди с индейцем Дуком шел великий воин, а с двух сторон — другие чудовища в железной чешуе, с головами как ведро, с огромными щитами, об которые ломались индейские клинки, и от поступи их тряслась земля. В руках они держали лучи ослепительного света. Воин склонился над женщиной, потом вынул из мешка на поясе горсть золотых колец и отдал индейцу. Свет упал на лицо утопленницы, и кто-то вдруг закричал: «Колдунья! Это же великая колдунья!» И народ в одном порыве опустился на колени, стремясь загладить нанесенное оскорбление. Ведь не признали, ошиблись. Наверное, болотный морок задурманил их головы. А старики говорили, говорили: дурное место для стоянки.
Чудовища в железной чешуе положили на один щит женщину, на другой — того зверя, который ее защищал.
И унесли.

* * *

Мне казалось, я плыву в воде, пронизанной золотым светом. Не было ни поверхности, ни дна, только эта вода, радостная, теплая. И мне было тепло и радостно. Я отлично помнила, что упала с карниза, ударилась о камни, меня потащило течением, потом был омут, я зацепилась за корягу, и воздух уже кончился…
Я знала, что эта золотистая вода — моя смерть. Хорошо, что она совсем не мучительная. Рядом плыла Великая Мэри, она держала меня за руку, улыбалась мне. Ее лицо, даже на фотографии особенное, выглядело вовсе уж чужим, но ни капельки не отталкивающим. Очень красивое лицо. Просто совсем нечеловеческое.
А потом на меня снова накатила боль. Боль, жар. Я горела. Я куда-то поползла, там было людно, индейцы, они швыряли в меня камни, и какая-то собака защищала меня, хотя было ясно, что через минуту нас забьют насмерть. Но у меня не было сил. Поэтому я закрыла глаза и снова умерла. Это ведь так просто.
В глаза будто соли насыпали. Категорически не хотелось открывать их, и я бы не открывала, но мне еще хотелось пить. Поэтому я все-таки проморгалась.
Я лежала на самой обычной походной койке, в самой обычной армейской палатке. Лежала под одеялом и почему-то голая. Голая и чудовищно грязная. А в ногах сидел на складном стуле Август Маккинби собственной персоной. Совершенно обычный Август Маккинби. В полевой форме внешней обороны, с пистолетом в кобуре. С гладко зализанными назад волосами. Со щетиной, которой минимум десять дней, — бороду, что ли, решил отпустить? Рассматривал меня ничего не выражающими сонными глазами.
— Какие интересные сны видишь в агонии, — сообщила я. Голос был хриплым и плохо слушался. — Знаешь, мне один раз приснилось, что мы с тобой занимаемся любовью.
— Надеюсь, тебе понравилось.
— О да. Только потом ты закатил истерику. Причем любовь была во сне, а истерика — наяву. Лучше бы наоборот.
— Безусловно.
— Это было в ту ночь, когда мы прилетели на Таниру и остановились в мотеле.
— В том, где не было воды? Помню.
— А теперь мне снится, что ты прилетел на Саттанг. А меня должны были казнить. Может быть, уже казнили, просто у меня сознание застряло и пытается обмануть.
— Как увлекательно. Почему ты не пошла вместе с другими пленниками?
— А! Пошла. Ида Рафферти столкнула меня с карниза в овраге, и я сорвалась в реку. И утонула.
— Я знал, что по плану ничего не получится. Поэтому отправил за вами не только Шона Ти с индейцами, но и Василису. Думаю, это она вытащила тебя из реки.
Я повернула голову набок. Под койкой на спине лежала мокрая, грязная Василиса с перебинтованными лапами. Она развалила задние ноги, открыв пушистое брюхо, верхняя губа чуть отвисла, показывая аккуратные зубы, и на мое движение собака изволила только приоткрыть один глаз.
— Ей досталось камнями. Против камней даже такой собаке трудно что-то сделать. В основном, как я понял, она пыталась заслонить тебя. Костяк цел, но шкура сильно порвана. Ничего, быстро заживет. Ты выглядишь куда хуже нее. Мне пришлось раздеть тебя, твоя одежда была мокрой, в такой спать опасно, можно простудиться.
— И сдается мне, то, что ты увидел под одеждой, выглядело отнюдь не эротично.
— Ты права. Я привык, что ты постоянно ранишься, набиваешь синяки, но к такому оказался не готов. Тебе потребуется самое малое трое суток интенсивного лечения.
— Тогда я сначала отчитаюсь. Если тебя не затруднит, нальешь мне чашку чаю во-он из того чайника?
— Да, конечно, — бесстрастно ответил Август и поднялся.
Я смотрела, как он движется. Ловко, экономно и грациозно. Черт подери, он двигался заметно лучше Макса.
Август подал мне чашку с ломтиком лимона и листиком мяты.
— По-моему, ты любишь именно так.
— Да, и можно еще лимон отдельно. У меня жуткий авитаминоз. Меня тошнит от мяса, но просто слюни текут от всего кислого. Я тут ела эти ягоды жи-жи и жареных червей, представляешь?
— A-а, речные креветки? Меня угощали. Давно, еще в университете. Они очень хороши в жареном виде.
— Ну, ты в курсе, что здесь так проверяют колдунов. Вроде съел — колдун, выблевал — не колдун. Смех смехом, но все наши, кто рискнул, — блевали потом.
— Оказывается, я отвык от твоего казарменного лексикона.
— И все-таки?
— Еда как еда. Ты, кажется, хотела отчитаться.
Я допила чай, закусила половинкой лимона — опять какой-то недостаточно кислый попался, — и рассказала о том, что происходит на Саттанге. О том, что консул в сговоре с Хессом, что у них тут свои интриги, что именно консул сдает индейцам наших граждан. И о том, что банда украла баснословной ценности реликвию, которую пытается вывезти на Землю. И консул, и Хесс участвуют в этом преступлении.
— Где хранят реликвию? — только и спросил Август.
— В лагере банды. Там был древний храм, от него остались только катакомбы. Вот там, в подземелье, и стоит контейнер с реликвией. Видимо, она довольно крупная, может быть, даже в рост человека.
— Отлично, — кивнул Август. — Побудь здесь, я вернусь через пару минут.
Он вышел из палатки, а я прикрыла глаза. Господи, неужели мне это не снится, неужели я жива и в безопасности?! Под койкой тяжело вздохнула Василиса. И собака здесь, и Август здесь, и стоит мне только капельку поныть, как меня отправят домой… никто даже не упрекнет, что я не довела дело до конца.
Вернулся Август, с ним шел индеец, одетый дорого, но не боевито. Подо мной завозилась Василиса, перевернулась на грудь, пихнув койку и едва не сбросив меня на пол.
— Эта женщина? — спросил его Август.
— Да, эта, — кивнул индеец. — И еще другие были с ней.
— Я знаю.
— Ты должен вернуть их.
Посланец сделал одно-единственное движение в мою сторону. Из-под койки тут же высунулась башка Василисы и недвусмысленно оскалила клыки. Индеец пятился до самой двери.
— Передай Хессу мои слова, — невозмутимо сказал Август. — У меня два корабля. Один он может увидеть здесь. Второй я отправил на восток, на Большое Поле. Корабль несет там постоянное дежурство. Если я не дам оговоренного сигнала, то корабль открывает огонь по лагерю банды. За несколько секунд на месте банды останется только исполинская яма. Может быть, когда-нибудь она превратится в море, только вода в нем будет ядовитая. Ты запомнил? Иди и передай ему.
— Ты не сказал про женщину.
— Незачем. Скажи Хессу про корабль, а про женщину он скажет тебе сам.
Индеец удалился. Август застегнул за ним полог.
— Скоро вернется катер. Привезет остальных. Если хочешь, можешь пока помыться, у нас есть походная душевая кабинка. Ты устоишь на ногах?
— Еще не пробовала. Ничего, в крайнем случае, я буду мыться сидя.
Август впервые позволил себе скупую улыбку.

* * *

Мыться действительно пришлось сидя. Я сидела в душевой на поддоне, а Август невозмутимо поливал меня теплой мягкой водой. Я бы задремала от удовольствия, если бы от воды и моющего геля не щипало раны.
— На спине, небось, живого места нет?
Август коснулся пальцем лопатки. Потом — поясницы.
— Есть. Здесь и здесь. Участки примерно по четыре квадратных сантиметра. Все остальное либо поранено, либо воспалено.
— Ничего, заживет.
— Когда я увидел твою спину после наезда Фионы Кемпбелл, то подумал, что это ужасно. Сейчас понимаю, что тогда ничего особенного не случилось.
— Август, риск угодить под пытки — вообще-то часть моей профессии.
Август промолчал. Смыв с меня грязь, он промокнул кожу полотенцем и принес баллончик аэрозоля со средством для обработки ран.
— Потерпи, он холодный.
Я вытерпела. Зато уже через несколько секунд перестала болеть спина. Август залил меня сзади буквально от затылка до колен.
— Так будет лучше. С одеждой твоего размера есть трудности, но вряд ли тебе сейчас важно носить вещи строго по фигуре. — Август усадил меня на стул, с сомнением глянул на стопку одежды. — Хуже всего, что я не догадался запастись женским бельем.
— Мне сгодятся любая рубашка и любые штаны. Что велико, я веревочкой подвяжу, чтобы не сваливалось.
— Ты шутишь, это хорошо. Мне нравится твой оптимизм.
Он натянул на меня носки, видимо, свои, длинную футболку, помог влезть в штаны. Наконец, на мои плечи легла полевая куртка.
— Есть хочешь?
— Не знаю.
Август налил из термоса кружку бульона.
— Попробуем начать с этого.
— Надеюсь, он не мясной?
— Куриный.
— А то меня от мяса в любом виде тошнит. Насмотрелась…
Август удивился.
— Гвардейцы вырезали одну деревню. Целиком. Со скотиной вместе. Трупы бросили где придется. Детей всех убили… Распотрошили беременных женщин… Кровью воняло так, что до сих пор не могу ни видеть, ни нюхать мясо. Нервы совсем ни к черту.
— Неудивительно. На таком ломаются все. Кто-то в сторону пацифизма, кто-то в сторону бесчувствия или садизма. Но прежним не остается никто.
Я глотнула бульона. По телу растеклось тепло.
— Спасибо.
— Не за что.
— У тебя были неприятности.
— Какие? — удивился Август.
Я слишком хорошо его знала. Поэтому уловила деланость.
— Мне Алистер рассказал. Когда я нажаловалась на Ежи Духаноффа, не сообразив, что он действовал по приказу Алистера.
— Делла, не знаю, что ты подумала. Это я попросил Алистера задержать тебя на базе любой ценой. В идеале — посадить под арест. Алистеру я уже все сказал. Какая глупость — пытаться удержать разведчика детским браслетом!
— А до меня только на Саттанге дошло, что инициатива там могла быть твоя. Потому что у тебя единственного есть законное право контролировать меня.
— Делла, я это сделал, когда понял, что задумал Макс. Я узнал случайно. Просматривал материалы по Саттангу и наткнулся на реестр экспедиций. На Саттанге был корабль. Очень старый. Но по идее вполне исправный. Была колонизационная группа, они высадились, но еще в пути на борту случилась вспышка неизвестной инфекции. Они не сумели выжить. Но в реестре сохранился последний их рапорт. Они законсервировали корабль и подали сигнал помощи. Помощи не дождались, а через год Земля признала независимость Саттанга, и про эту экспедицию просто забыли. Мало ли их было тут по всей округе. Конечно, я задумался, как бы сообщить об этом корабле тебе. Пригодится ведь. И машинально проверил, кто еще заказывал эти материалы. Среди последних адресатов был Максим Люкассен. Он получил эти сведения, когда стоял на Тору-2. Вот тогда я понял все. Я провел выборочные допросы пассажиров его крейсера. Все в один голос твердили, что Макс моментально втерся в доверие к главарям. Весь план Мимору был известен ему задолго до посадки на «Абигайль». И дальше Макс вел уже свою игру. Именно поэтому ему удалось так легко уйти с корабля — всего-то с двумя поверхностными ранениями. Никто ведь не ожидал, что он нападет. А относительно тебя… Да, когда я увидел реестр, то попросил Алистера удержать тебя от поездки на Саттанг. Макс жив, искать его не нужно. Я прилечу сам, решу проблему с бандой, Макс сам выйдет из укрытия.
— И я поломала твои планы.
Август помолчал.
— Кто знает… У меня было несколько сценариев, но то, что я увидел, оказалось весьма неожиданно. В любом случае мне пришлось играть экспромтом.
— А ты ловко ушел от вопроса. О неприятностях. В Сенате и с Ником ван ден Бергом.
— С Ником? Это уже неприятности? Делла, это была его истерика. Он подал иск, не сообразив, что дело-то происходило у меня дома, и он туда пришел без моего приглашения. На досудебной встрече я сказал, что да, он пришел, я пустил его, хотя у нас всегда были натянутые отношения. Наш разговор быстро превратился в ссору. Да, если рассматривать событие в рамках инквизиторской практики, то мое поведение недопустимо. Но я не вел никаких расследований по этому делу. Я по нему прохожу свидетелем и потерпевшим. Ник пытался оказать на меня моральное давление. Данные, которые я якобы получил под пытками, никуда не пошли. А что касается «пыток», то я бы хотел увидеть заключение врачей. А то ведь пыткой можно назвать что угодно. Для кого-то пытка — ситуация, когда его ловят на вранье. Ник отозвал иск. Сейчас он вообще в розыске, поскольку Крюгер очень-очень хочет получить его показания по делу о подброшенной нам бомбе, а Ник совсем не горит желанием общаться с Крюгером.
— А в Сенате ты что учудил?
— Да ничего, Делла! Просто изложил свое видение ситуации вокруг Клариона. Не более того. Не было у меня никаких неприятностей, не выдумывай.
— Это не я выдумала, а Алистер.
— Повторяю, Алистеру я уже все сказал.
Август помог мне дойти до койки и сесть. Закутал в плед.
— А ты умеешь ухаживать за больными. Август, есть что-нибудь, чего ты не умеешь?
— Еще школьником я два месяца работал волонтером в хосписе. Научился. А не умею я очень многого. Например, я не умею даже сварить любимую кашу.
Я рассмеялась.
— Я бы сварила, если бы на Саттанге нашлась кружка гречки. Местная крупа не годится, по-моему, она сродни перловке.
— Делла, не беспокойся. Я только привел пример своего неумения. А гречка наверняка есть у Майкла.
О да, у Майкла в запасах могло обнаружиться всякое. Он работал личным поваром Августа недолго, чуть больше двух лет, но уже доказал, что дом без него не обойдется. По молодости Майкл отслужил пять лет начальником пищеблока в отдельном батальоне тяжелой пехоты — весьма специфический опыт, если учесть, что его самоходная полевая кухня при необходимости могла отстреливаться. Привык, что терминаторы едят только свежее и полезное, причем много. Видимо, тогда и научился делать стратегические запасы на случай, если в столовую ввалится рота голодных бойцов и займет там круговую оборону суток на трое.
— Ты взял его с собой?
— Кому-то же надо кормить всю ораву. Я только на яхту взял пятьдесят человек. И две сотни на крейсере. Но у них свой повар.
— Ого…
— Да. Ты со многими знакома. Честно говоря, мне сразу надо было брать именно этих людей, тогда я прилетел бы на неделю раньше. Патрик потребовал, чтобы я изобразил великого воина Августа Маккинби из клана Маккинби, а воину нужна подобающая свита. Отец предложил актерскую труппу, но из них шотландцы куда хуже, чем из меня шанхайский император. Я обзвонил родню, спросил, кто может позволить себе экспедицию на Саттанг. По крайней мере, мои-то точно шотландцы. Собрал двадцать человек. Их ты вряд ли знаешь, я сам с некоторыми познакомился только перед стартом. Дальние родичи, молодняк, ну и пара опытных старых перцев для колорита — все, кто был свободен на тот момент. Только волынщик свой, из Пиблс. Плюс мне нужны были солдаты. Я думал взять людей из кларионского волонтерского полка, но оказалось проще купить терминаторское снаряжение на роту, потому что сами терминаторы есть. Рота Криса ведь получила отпуск на восстановление здоровья, целых полгода. Через две недели отдыха парни заскучали и обрадовались моему предложению. Так что Крис тоже здесь.
— О, вот это здорово. То-то мне показалось, я в бреду видела терминаторов…
— Да, мы с ним забирали тебя у толпы. Сейчас Крис занят, будет попозже. И твой отец тоже здесь. Вместе с лучшими силами Боевых Слонов.
Я тихо улыбнулась.
— Ну и, конечно, мне не удалось отвертеться от Иноземцева с его желанием всех одарить и осчастливить. Я летел через «Абигайль», опаздывал уже катастрофически. А там все еще торчал Йоханссон с Князевым. Князев-то как оправился! Осознал себя гением на службе Отечеству… Если б не он, я бы прилетел еще позже. А он сказал, что может перепрошить двигатели. Это ничуть не сложнее, чем на обычной машине, просто на кораблях так никто не делает, потому что ресурс упадет трагически, а грубо говоря, вдесятеро. Зато мы не дойдем — мы мухой долетим. Я подумал, что невелика потеря, если мне придется менять двигатели на яхте и платить штраф за крейсер — я же арендовал его у Рублева. Но и это не все. Ты ведь помнишь андроида? Федора Доброва? Он попал под ракетный удар, осталась только голова, и та едва подавала признаки жизни.
— Да, и Князев собирался звонить Алистеру, у него были идеи насчет ремонта.
— Андроида списали. И даже утилизацию оформили — благо, там оставалось только уничтожить клочки. Тут прилетает Алистер с полным комплектом запчастей и шанхайским мастером под мышкой. Эти деятели, как дети какие, за двое суток восстановили андроида, совершенно не задумываясь о последствиях. И что дальше? У Иноземцева по отчетности андроид утилизирован, а по факту он гуляет по базе и ведет с Князевым длинные беседы о божественном. Поэтому Иноземцев быстренько сплавил андроида мне. Потому что я инквизитор, и все уверены, что мне ничего не будет, хотя дела обстоят с точностью до наоборот. Тем не менее, андроида я взял. Но тоже не знаю, куда его девать, как оформлять и что мне за это будет. Поэтому сейчас на яхте сидят один осужденный со сроком в сто лет, один федеральный агент — кто же без него пустит осужденного на Саттанг? — два их конвоира и один андроид. Играют в карты и ждут приключений. Уверены, что ведут себя совершенно нормально и адекватно обстоятельствам. — Август покачал головой. — Дети.
Мне хотелось смеяться. И танцевать. Танцевать из-за слабости я не могла, поэтому просто болтала босыми ногами. Василиса, лежа под койкой, ловила мои ноги лапами.
— А куда ты отправил остальных пленных? Тоже на яхту?
— Нет. Они еще не прибыли. Сначала Шон Ти отказался улетать без тебя. Он усадил всех пленных в салон, двигатели держал включенными на случай внезапного старта, но при этом отправил Нуна и Гдема на поиски. Я нашел тебя раньше, отсигналил ему. Но к тому моменту неподалеку от катера собрался индейский молодняк и затеял большую драку. Я приказал не привлекать внимания, поэтому Шон Ти опять встал в режим ожидания. Десять минут назад он написал, что драку вроде бы разогнали старшие, как только они уйдут, Шон Ти стартует. Привезут всех сюда: мне так проще организовать охрану.
Я удивилась.
— У меня двадцать человек работают по округе, плюс пятеро в районе Большого Поля. И пятьдесят сейчас разбросаны по всему лагерю. В случае нападения я просто не успею всех собрать. Проще сконцентрировать здесь. Кроме того, нападение в лагере чревато серьезными неприятностями для индейцев. Сто метров до царского шатра и восемьдесят — до шатра старейшин. Ну и нельзя забывать, что при нападении здесь индейцы будут мешать самим себе.
Я покивала.
— Тебя что-то беспокоит?
— Ида Рафферти меня беспокоит, — откровенно сказала я. — Хочешь совет? Если собираешься воевать, отправь ее куда угодно подальше. Потому что сорвет все дело.
— Ида Рафферти — это навигатор Берга?
— Она самая.
— И чем она может сорвать? Ей никто не собирается ничего поручать.
— Август, у нее есть дурацкая привычка закатывать истерики когда не надо. И мешать тебе же драться за ее паршивую шкуру. Она неадекватна.
— Это какое-то недоразумение, — сказал Август недоверчиво. — Потому что она десять лет служила и не имела нареканий. Я допускаю, что она тупа как пробка, но чтобы она была истеричкой?..
Я не выдержала. Честно говоря, я не хотела никому рассказывать, уж больно это было похоже на жалобы, на девичье ябедничанье. Но и смолчать у меня не получилось. Август не перебивал, но слушал с таким видом, словно решил — я выдумываю.
— Погоди, — сказал он, когда я выговорилась. — Давай отметим значимые моменты. Итак, Рафферти не только и не столько навигатор, сколько любовница Берга. Сейчас она беременна от него же. Берг не считает нужным вразумлять ее. Его вполне устраивает ее поведение. При участии в операции она либо совершает фатальную ошибку от испуга, либо намеренно саботирует решения всего коллектива. И Берг, ее непосредственный командир, не спешит принять меры. Фактически, он молчаливо одобряет ее. Так?
— Я не знаю, что думает Макс. Такое ощущение, что он сам не способен с ней справиться. Ему нужен ее ребенок, поэтому он на рожон не лезет.
— Невероятно. Это какой-то другой Берг. Впрочем, уже неважно. А индейцы?
— Индейцы замечательные. Кер молчаливый, а у Санты на все свое бесценное мнение. Мнение, как правило, строго по существу. К драке готовы, дерутся без колебаний. Младшая, которую они завели уже тут, им под стать. Когда выберемся, поговорю с Крисом. У него изменился статус, да и Мэгги теперь понадобится прислуга — иначе она не успеет и с мужем, и с ребенком, и с работой управиться. Мне кажется, индейцам понравится. Они хотели ко мне, но у меня точно никакой прислуги не будет, просто ни к чему.
— Притом что у тебя тоже статус принцессы.
— Август, ты забыл? Ида беременна. Через пять лет, или сколько там, я сложу полномочия, а она станет княгиней — как мать биологического потомка Макса.
— Да, это меняет планы. И мои в том числе. Остальные?
— Гая Верону ты и сам знаешь. Трудно сказать, каким он был раньше, сейчас — надежный союзник. Он получил тяжелое ранение, но держится. Тан — это сержант с базы Рублева. Дженни Ивер мы вывезли из лагеря банды на Большом Поле. Она сама к нам выбежала и попросила забрать ее.
— Ценный свидетель. Надеюсь, она не ранена?
— Нет, только избита и сильно измучена.
— Жаль. Мне надо допросить ее. И как можно быстрей. Если она в плохом состоянии…
— О, за это даже не волнуйся! Ты ей скажи, что инквизитор, — она сама все выложит.
— Готова сотрудничать со следствием?
— Мечтает об этом.
— Прекрасно. Отдыхай пока, — Август поднялся. — Потому что тебя мне тоже придется допросить.
Он вышел из палатки. Я нащупала босыми пальцами ноги мохнатое плечо Василисы, погладила его. Подумав, легла на живот. Высунула голову за край койки. Снизу на меня смотрел настороженный темный глаз. Я опустила руку и почесала Василису за обрезанным ухом. Она тяжело вздохнула, и глаз закрылся.
Я почти дома.

* * *

Отдыхать мне пришлось ровно семь с половиной минут.
Потом прилетел катер, вошли мои товарищи по несчастью в сопровождении Шона Ти и двух индейцев — Нуна и Гдема. Индейцы после первого в их жизни полета имели бледный вид, но старались держаться с достоинством. Не успели войти — на них еще и Василиса напала. Собаку угомонили, она с обиженным видом залезла под мою койку и время от времени рычала оттуда. Но едва она затихла, как истерику закатила Ида Рафферти. Ее бесило, что пришлось несколько часов ждать в катере, что вокруг нее не пляшут, а тут еще собака, а вдруг она больная, ребеночек же пострадает… Иду Рафферти тоже угомонили. Август, когда надо, умел быть безжалостным, поэтому он в трех словах объяснил ей: не нравится — дуй обратно на холм для пленных, требуй нужного тебе обращения от индейцев. Здесь условий для беременных не создано, либо соглашайся, либо уходи. Август вообще частное лицо, он не обязан никого спасать. И собаку из палатки он тоже не выгонит, потому что это его собака и его палатка. Любой, кто считает себя вправе указывать хозяину, как ему жить и что делать, может пойти и поуказывать, например, индейским старейшинам. Или еще кому-нибудь. Ида даже расплакалась. Макс ей сказал — извини, дорогая, я хочу домой, а ты думай сама, что тебе важнее: домой или ежеминутный комфорт.
Снова явился посланец от Хесса.
— Хесс сказал: отзови корабль. Женщину и ее рабов оставь себе. Но пусть они не выходят из твоего шатра. И пусть твои люди не шастают по лагерю. Наш народ недоволен вами, чужаки. Хесс сказал, утром он хочет говорить с тобой.
Он повернулся и гордо удалился.
— Ну да, ну да, — фыркнул Макс. — Народ всегда недоволен, поверьте князю. А тут и повод — чужаки. Аккурат к утру кончится дармовая выпивка, догнаться негде, тут-то Хесс и скажет, кто виноват. А чужаки — как удачно! — все сидят по палаткам, компактненько. С теми, кто выживет после взрыва «народного гнева», Хесс поговорит. Может быть. В том же стиле, в каком говорил с нами.
— Никакого взрыва не будет, — сказал Август.
— Слушай, Маккинби, — Макс поморщился. — Ты умен. Я тоже не дурак. Мне казалось, я знаю индейцев и умею с ними ладить. И когда мы тут очутились, было все замечательно. Мы помогали местным, а они нас прятали. Мы меняли всякие полезные штуки, которые снимали с убитых бандитов, на еду, тряпки… Кожаные ремни, ножи и обувь особенно ценились. За пару почти новых ботинок — кабанчик и полмешка крупы. Специи в подарок. Поди плохо. Мне предлагали в жены дочерей вождей, Иду один раз умоляли замуж выйти — и не какой-то там лесной парень, а приезжий вождь из пригорода. Мне за нее обещали двух выезженных молодых кобыл, раба и золотое кольцо. Офигенный по местным меркам выкуп.
Ида надулась от гордости.
— О том, что нас ищут, мне вообще местные почтари говорили. Почтари! Которые, во-первых, всегда на стороне власти, во-вторых, никогда в жизни не скажут чужаку, что пришло по их почте. И тут внезапно нас хватают. Нас выдали те же самые местные. Когда поняли, что мы уезжаем и больше защищать их не станем. Раз не станем — мы больше не нужны. Вот они такие, настоящие индейцы. Им наплевать, что ты поступил по обычаю, гость царя и так далее. Им наплевать, что ты невиновен. Ты просто больше не нужен. А значит, им можно развлечься, глядя на твою смерть.
— Естественно, — согласился Август. — Потому что ты не учел главного: для индейца решение уехать — объявление о том, что ты хочешь умереть. Ты уехал — ты умер. Мы все, кто приходит извне, для местных — пришельцы с того света.
Все уставились на Нуна и Гдема, которые еще торчали в шатре.
— Да, — сказал Нун, — это так. Чужаки — не живые и не мертвые. Поэтому их можно брать в плен, не боясь мести.
— Но ты же хотел улететь за небо! — воскликнула Дженни.
— Да. И Гдем тоже теперь хочет. Он уже учит ваш язык. И выбрал себе новое имя.
— Если ты не в курсе, Макс, — добавил Август, — вот эти слова — все равно что клятва кровью. Обратного пути у этих ребят нет. Да, считается, что Духи поощряют путешествия… но только по земле и воде. Тот, кто путешествует за небо — уже не тот, кто покинул родину. Родня, встретив уехавшего, привечает его. Потому что в глубине души верит — там, за небом, уехавший живет среди своих давно почивших предков. И потому ему показывают и дают все самое лучшее: чтобы предки радовались его рассказам о родине. Но ему не позволят вернуться насовсем и жить в своем роду. Он уже не их. А уехавшие смеются над суевериями местных. Между ними пропасть. Монику отдали в жены пришельцу? Моника не годилась в жены хорошему лесному парню. Ее таким образом принесли в жертву. Вместе с ее рабом, который мог служить проводником. И тебя с ребятами задабривали, видя в вас прежде всего существ потусторонних. Но при случае вас сдали. Конечно. Потому что боялись. Поэтому у них и с царем такие сложные отношения: царь-то тоже пришлый. Да, суеверия есть суеверия. Подавляющее большинство местных понимает, что это стариковские выдумки. И на самом деле все живые. Просто стали другими. Мы знаем, что их меняет опыт. Человек, который всю жизнь сидел дома, а потом сходил в соседнюю деревню, узнал, что она есть и там живут люди, меняется необратимо. Но недоверие индейцев к чужим имеет под собой именно эту природу. Ты не такой, как все. Это, Макс, называется ксенофобия. Ксенофобия, вросшая в менталитет. Надеяться и полагаться можно только на тех индейцев, которые уехали. Или хотят уехать. Прочие тебя сдадут, как только им предложат хорошую плату. И это не предательство. Предать могут лишь своего. А вы никогда не были своими.
— Тогда мне странно, что ты поверил Хессу.
— С чего ты взял? — удивился Август. — Я тоже ксенофоб.
— A-а, — Макс оживился.
— Беспокойся о себе, — посоветовал Август. — О прочем я уже позаботился.
Шон Ти и индейцы-помощники ушли. Вместо них появился знакомый мне Лур — индеец из обслуги Пиблс, который летал с нами на Дивайн. Похоже, он так и застрял в роли стюарда при Августе. Лур невозмутимо сервировал большой походный стол, обеспечив всех чаем с бутербродами. И начался малый военный совет. Малый — потому что пристрелочный. Август по очереди выслушал всех. Его интересовала банда на Большом Поле, его интересовал наш консул, и его интересовало, кто, по нашему мнению, крышует кражи в совете старейшин. Тут между нами возник спор. Я-то не сомневалась, что это Хесс, дед царя. Но мне возражали, что Хессу незачем, ему и так вся власть принадлежит. А интригует Твин, которого Хесс потеснил. Твину выгодны беспорядки на Саттанге — он всегда может сказать, что они от неправедной власти. Собственно, когда моих товарищей привезли, так оно и было, прямо при них в совете разгорелась жаркая дискуссия между стариками.
— Хорошо, — Август оборвал наш спор. — Макс, Делла сказала, ты нашел старый корабль.
— Да, — Макс чуть откинулся на стуле. — «Кондор» трехсотой серии. Ему лет двести, но что ему сделается-то?
— Сильно поврежден? — Август прищурился.
— Вообще целый. Там ребята сели-то нормально. Я не понял, от чего они перемерли, если честно. Но произошло все очень быстро, буквально в две недели. Их было около сотни. Везли с собой инструменты, скотину, зерно. Инструменты и зерно на месте. Скотину, по всей видимости, дикие хищники съели.
— Что ж, даже если они умерли от заразной болезни, за двести лет инфекция выветрилась, — сказал Август.
— Я на всякий случай провел автоматическую дезинфекцию, — добавил Макс.
— То есть аккумуляторы еще живы? Раз автоматика работает?
— Там сдохла главная стойка, а обе дополнительные — в терпимом состоянии. По крайней мере, я смогу корабль поднять. Топливные ячейки на ладан дышат, там корпуса хилые, поэтому часть превратилась в труху. Но того, что есть, хватило бы на рейс до «Абигайль».
— Пушки?
— Правый борт — просто отлично. Левый мертвый.
Август помолчал.
— Макс, открой секрет: как ты ухитрился найти на Саттанге старинный корабль, да еще в прекрасном для его возраста состоянии?
Макс ухмыльнулся:
— А я, когда на Саттанг прилетел, сначала десять витков дал, и беспилотники выпустил. Просто увидел.
Во врет-то.
— И решил, что это твой шанс?
— Я решил, что это шанс получше, чем Патрик, на которого надеялся поначалу.
— Ты прямо так, с воздуха и решил, что это шанс получше?
— Ну зачем же. Вон, Иду на челноке послал, она на месте осмотрела.
— Хороший корабль, — ответила Ида с набитым ртом — она жевала бутерброд. — Надежный.
Август очень странно посмотрел на Макса, но комментировать не стал. Вместо этого он обратился к Санте:
— Сержант Санта Антигона!
Умереть не встать, только и подумала я. Да еще и сержант. «Я просто стюард, но…» Ох, совсем не проста ты, Санта… Антигона, хе-хе.
— Да, сэр!
— Сержант, поручаю вам следить за порядком. За ширмой — душевая кабина и биотуалет. В кабине триста литров теплой воды. Одежда — в тех контейнерах. Размеры большие, но какие есть. Чуть позже вам доставят койки с походными постелями и ужин. Наш хирург будет через час. Организуйте процесс.
— Есть, сэр.
— Палатку не покидать. — Август встал, вынул из сейфа три пистолета-пулемета, выдал Максу, Керу и Тану. — Снаружи охрана есть. Это на всякий случай. Я вернусь через пару часов.

* * *

В богато украшенном царском шатре сидели двое — царь и Маккинби. Царь был в мантии и поясе, но без сапог и маски-шлема. На столе в живописном беспорядке громоздились расписные деревянные кружки, два кувшина, кусок вяленого мяса, штурмовой тесак, костяной индейский кинжал и бутылка водки. Без маски царь выглядел вовсе не устрашающе. Лицом он был вполне человек, довольно красивый, и индейскую кровь выдавал лишь богатый воротник, росший, однако, не от кадыка, а от самой нижней челюсти.
— Может, все-таки выпьешь? — то ли с раздражением, то ли с обидой спросил царь.
Маккинби отрицательно покачал головой. Он смыл цветные полосы с лица, переоделся в непримечательную армейскую форму, но двухнедельная щетина прибавляла ему верных десять лет с виду. В серых глазах плескалась грусть.
— Да и черт с тобой, — окончательно обиделся царь и налил себе водки в кружку.
— Патер, если я выпью, это плохо кончится.
— М-м? — царь высоко вскинул брови. Их рисунок он унаследовал от отца-человека. Забавно все-таки сочетались низкие прямые брови с индейскими миндалевидными глазами. — А ты не бойся. Я спрячу твой чертов меч и приставлю к тебе шестерых. С ловчей сетью.
— Тебе никогда не говорили, что если больше трех, то они мешают друг другу? Правило полицейских.
— Не-е, трое с тобой не справятся. Блин, Маккинби, ну вот чего я реально не ожидал — что ты в натуре умеешь рубиться на мечах.
— Только на мечах и умею. Меня все детство дрючили. Главное, забыли объяснить — и на кой мне клеймор? Лучше бы палаш… Или что-нибудь более современное. А то я когда с Бергом на шпагах дрался, чуть без глаза не остался.
— Ты еще и на шпагах с ним дрался?
— Да проще сказать, на чем не дрался.
— Ты с ним не стрелялся.
— С чего ты взял?
— С того, что видел, как ты стреляешь. У Берга уже и кости сгнили бы, вздумай он стреляться с тобой.
— Я пожалел убивать его. А он промазал.
Царь с видимым удовольствием выпил. Медленно откинул голову на высокую резную спинку стула, прикрыл глаза.
— Извини.
— Да ничего.
— А я как увидел, что творится, ствол из-под трона выхватил, а обратно незаметно засунуть — никак! Пришлось под жопу прятать. Так и сидел на нем. И потел. А ну как, думаю, сейчас шевельнусь, выстрел, и я без яиц.
Маккинби даже не улыбнулся.
— Ты Деллу в таком виде принимал?
— А в каком еще? Ну, понятно, в шлеме и сапогах.
— Сказать, что будет, если я сейчас выпью? — Маккинби двумя пальцами взял бутылку водки, рассмотрел этикетку. Прижал бутылку к запястью, чтобы чип прочитал метки. — Хорошая водка. То, что называют классической русской пшеничной. Отец присылает?
— He-а. На «Абигайль» заказываю. Там свой заводик. Иноземцев знает толк в выпивке.
— Крепость сорок градусов. Значит, мне этой дряни потребуется ровно сто пятьдесят граммов. Три полноценных глотка. Через минуту мне станет весело. Через десять минут я подумаю, что для меня, такого замечательного, никаких серьезных препятствий нет и быть не может. Через пятнадцать минут я в кровь расшибу тебе физиономию — за то, что ты тряс мудями у Деллы перед носом. Еще десять минут мне потребуется, чтобы найти Берга и свернуть ему шею. Потом я тщательно вымою руки и пойду к Делле. Дальше по обстоятельствам. Могу успокоиться, а могу бросить ее через плечо, свистнуть свою команду на корабль — и стартовать с места. Мне один раз показали, но попробовать не дали. При старте я спалю половину лагеря. Часа через три я протрезвею. Где-нибудь уже в десятке парсеков от Саттанга. Наверное, мне будет дико стыдно. Но я не дам гарантии, что непременно будет. Ты все еще хочешь, чтобы я выпил с тобой?
— Насчет мудей — ничего поделать не могу. Униформа такая, царская. И пока здесь эти старые пердуны, мои опекуны-советнички, даже думать нечего штаны надеть. Мне, может, тоже не нравится яйцами сверкать. Тут гнуса — тучи. Я флакон репеллента в сутки извожу. И все равно к вечеру зверею, потому что покусан во всех нежных местах. Потому и водка. Она снимает эту ярость. Насчет Берга — а в чем проблемы? Поди и прибей, если невтерпеж, можно подумать, я огорчусь. Не, ну конечно, огорчусь. Я сам хотел ему горло расписать. Но тебе, так и быть, уступлю.
— Он мой брат.
Царь на секунду потерял дар федеральной речи. Он подался вперед, уставился на Маккинби широко раскрытыми фиолетовыми глазами.
— Берг? — уточнил он с недоверчивой кривой усмешкой. Добавил несколько слов по-индейски. — Берг — твой брат?!
— Ну, троюродный. Но все-таки.
— Ой, бля… — только и сказал потрясенный царь. — Ну и новости…
— Мог бы в мою родословную заглянуть. Моя прабабушка — Дженнифер ван ден Берг. Та же самая, что и у него. Он — внук старшего ее сына, я — младшего. Думаю, понятно, что сыновей она родила от разных мужей.
— А Берг об этом знает?
— Конечно.
— То-то я думаю, вы так остервенело дрались тогда в фонтане… А у вас типично братское такое соперничество.
— Никакого соперничества. Вульгарная родовая вражда. Берг вряд ли помедлит убить меня, если подвернется случай. Я — не могу. Потому что он дерьмо, но я-то — нет!
Царь поморгал и сдался:
— Ладно. Я понял. У тебя высокие моральные принципы и этический кодекс толщиной с меня. Ну а Делла? Ты и так ее получишь. Бандитов возьмем — и забирай, я вам еще пир на прощание устрою. У тебя никто ее не отнимает.
— Патер, ты идиот или уже напился?
— А в чем дело?
— Да в том, что… Ты действительно думаешь, я это ради того затеял, чтобы…
— Ой, блин, Маккинби, раньше ты таким стеснительным не был. Конечно, я так и думаю.
— Ты придурок. Я пальцем к ней не прикоснусь. Как ты верно заметил, у меня этический кодекс толщиной не то что с тебя — а с двух меня. Делла меня не любит и не хочет. Чтобы соблазнить ее, мне нужно… — Маккинби покачал бутылкой и поставил ее на стол. — Те самые сто пятьдесят граммов. В пьяном виде я превращаюсь в веселую свинью, которой море по колено. У меня откуда ни возьмись появляется харизма до потолка и самомнение до небес, я становлюсь дивно красноречивым и могу уболтать кого угодно на что угодно. В общем, такой же, как Берг. Тут-то и видно, что мы оч-чень близкие родственники. Разница в том, что Берг обычный подонок, а я — веселая свинья. Как по-твоему, могу я так поступить с женщиной, которую люблю?
— По-моему, — царь вздохнул и отобрал бутылку, — ты навыдумывал себе лишних проблем. А теперь ты загрузил ими меня, а мне не хочется сегодня с тоски выть на луну. — Он пополнил кружку и вкусно выпил. — Закроем тему. На всякий случай: если что, у меня для тебя сто пятьдесят граммов всегда найдется. А там как знаешь.
Входное полотнище откинулось, и в комнату шагнул высоченный худой старик-индеец. Он был в мантии, почти ничем не уступающей царской, в золотом поясе и цепочках на груди, в высоких сапогах. На бедрах он носил скромную повязку, а на предплечьях — расписные кожаные наручи.
Царь мгновенно схватил бутылку, сунул ее под стул, но координация движений уже была подточена водкой — бутылка выскользнула из неверных пальцев и выкатилась старику точно под ноги.
— Ну все, — обреченно сказал царь, — спалились. Ща будет.
Старик поднял бутылку, изучил ее со всех сторон.
— Прижми к руке, не стесняйся, — сказал Маккинби.
Старик вопросительно уставился на него, словно не понял. Царь, скрипя зубами, перевел. Старик односложно ответил. Царь сказал:
— Он спрашивает — зачем?
— Метки прочитать. Патер, не утруждай себя. Хесс неплохо говорит на федеральном. Я уверен, у него есть чип. Не зря же он носит эти красивые наручи, один во всем совете старейшин. Прячет чип на левом запястье? Тогда третий федеральный канал на Саттанге — у него.
Старик поставил бутылку на стол и хладнокровно сказал царю:
— Ты слишком много пьешь. Это дурной напиток, он сделает тебя слабым.
— Другими словами, приведет к алкоголизму, — добавил Маккинби. — Я того же мнения, Хесс. Водка еще никого до добра не довела.
— Ты знаешь, почему я пью, — почти с ненавистью сказал царь старику. — Потому что, черт подери, я образованный человек, я отлично знаю, как сделать мою родину процветающей. Я десять лет готовился править. Я хотел построить дороги, школы, больницы. Я составил письменный свод законов и набросал проект конституции. Я уговорил полторы тысячи специалистов, чтобы они приехали и помогли нам создать промышленность. Я хочу видеть на Саттанге космодромы и электростанции. Я хочу, чтобы мой народ жил в удобных домах и не тратил половину жизни на добывание пищи. Я хочу, чтобы у нас были свои ученые, художники, писатели и музыканты. Мы ничем не хуже людей. Ничем. Нет ни одной причины, почему мы должны жить хуже. Мы можем быть людям братьями по разуму, а мы — дикари, вчера слезшие с дерева. Что ты мне обещал, Хесс? Ты обещал, что все это будет. Потому что я мог остаться с отцом. Я мог бы стать сенатором-землянином. Я добился бы, чтобы наши общины признали малой нацией и индейцам давали бы гражданство при рождении, как людям. Ты испугался, что тогда Саттанг останется без царя. Ты расписывал мне перспективы. И что? Как последний мудила, я бегаю без штанов и подставляю яйца гнусу. Я, выпускник Государственного университета, политолог, у меня диплом с отличием и несколько дополнительных курсов — а я даже не имею права носить штаны! А все потому, что кучка дряхлых мудаков уверена, что знает жизнь лучше меня! Да из вас говно от старости сыплется, у вас мозги давно в труху превратились, вы же дальше леса носу не совали — что вы знаете о жизни?! — Царь рассвирепел, вскочил, и стало видно, что он немного выше Хесса. — Ответь, Хесс! За что ты унижаешь наш народ?! Что ты сделал из меня?! Ты знаешь, как называют Саттанг?! Индейская задница! Наши сородичи, которые там, — царь ткнул пальцем в потолок, — живут как рабы — они живут лучше нас! И никто из них не хочет вернуться! Наш народ бежит с родины, ты это понимаешь?!
— Я все понимаю, Патрик, — ответил старик. — Но то, что ты хочешь сделать, недопустимо. Если у тебя получится, наш народ будут копией землян, и копией не лучшей. Ты хочешь убить то, что делает нас особенными. Легкая жизнь избалует нас, принесет разврат и неуважение к закону. Ты посягаешь на веру и культуру. Так нельзя.
— Да на кой черт эта культура, если мы живем по колено в навозе?!
— Жизнь по колено в навозе — это всего лишь повод чаще мыть ноги.
— Во! — крикнул царь, показав Маккинби на старика. — Ты видел, а?! Нет, вот ты скажи — что мне делать, а?! Не убивать же их всех… рука не поднимется на родного деда. Ага, вот этот старый пень — мой дедушка! Вот что ты на моем месте сделал бы?
— Ты хочешь покричать или тебе действительно интересен мой ответ?
Старик деловито обошел царя и уселся на скамью. Проскользнувший за ним слуга замер у двери. Старик что-то сказал ему шепотом, на индейском, слуга ушел и тут же вернулся с большим запотевшим кувшином и двумя кружками. Бережно налил в обе белесую жидкость, одну кружку подал старику, другую — Маккинби. Тот с подозрением понюхал и тяжело вздохнул.
— Пей, — сказал старик. — Это добрый напиток. От него не будет худо.
— Мне не бывает худо от напитков. Худо бывает окружающим, потому что я во хмелю буйный.
— А ты не пей слишком много. От пары кружек только пройдет дневная усталость, но разум останется чистым.
— Как вы мне надоели с вашим поголовным пьянством, — сказал Маккинби и отставил кружку, даже не пригубив.
Царь почти успокоился. Вернулся на свой стул-трон, нахально налил себе водки и выпил на глазах старика.
— Пил и пить буду. Пусть у тебя будет внук-алкоголик, — упрямо сказал царь. — Маккинби, а действительно?..
— Хорошо. У вас два материка. На первый взгляд, можно развивать один материк, оставив второй для жизни тем, кому не по нраву новый уклад.
— О! — воскликнул царь. — Вот это — Маккинби! Хесс, то, что он говорит, — всегда очевидность. Но почему-то до нее додумывается только он один!
— Правда, очень быстро начнется гражданская война, — добавил Август. — Один материк богатый, другой бедный, богатым станет тесно, а бедные устанут жить в нищете. Сначала будет взаимная миграция. Бедная молодежь поползет на богатый материк. Она будет ненавидеть своих родителей, но еще больше — своих богатых работодателей. А богачи потихоньку начнут прибирать к рукам ресурсы второго материка — там дешевая рабочая сила и можно не церемониться.
— Кому ты рассказываешь, я это все в университете проходил.
— Я не рассказываю. Я напоминаю.
— Да мне пофигу. Война так война.
— На Земле у тебя будет репутация тирана, диктатора, палача. Тебя обвинят в геноциде своего народа.
— Как по мне, лучше так, чем сдохнуть от белой горячки.
— Именно поэтому метод разделения общества на прогрессистов и ретроградов недопустим. Гражданскую войну придется начинать тебе, и начинать сейчас. Потому что сейчас — поверь историку — ты отделаешься самой малой кровью. Возможно, тебе удастся обойтись уничтожением только старых элит, не доводя дело до полномасштабной войны.
— Ну да, — согласился царь. Глаза его возбужденно блестели. — А если у меня будет веский повод, то это не война вовсе, а подавление мятежа. Вот с поводами у меня пока беда.
— Поводов, Патрик, в любом государстве всегда пруд пруди. Казнокрадство, превышение властных полномочий легко представить как измену Родине. Было бы желание.
— Маккинби, — позвал старик. — Ты назвал много своих имен. Это — правильное?
— Все правильные, — сказал Маккинби.
— Настоящее?
— Конечно. Я не суеверен.
— Даже твоя женщина показывает ум, уважая наши обычаи. Ведь я прав? Женщина, которую ты забрал — она ведь на самом деле твоя?
Царь осознал: от него что-то утаили. Ему не доложили, что Маккинби кого-то забрал. В принципе, царь не возражал, но не понимал, почему никто из его охраны даже не пикнул. Царь насторожился и подался вперед. Обострившимся чутьем параноика он внезапно отметил, что у Маккинби куда-то исчезла грусть с лица, и вообще он прямо на глазах обретает такой вид, словно сейчас оскалит зубы. Но говорил пока спокойно.
— У Деллы очень красивое настоящее имя. Но она не любит его. Она тоже не суеверна. Просто то имя, какое ей нравится, отвечает вашим условностям.
— Она ведь на самом деле Аделаида? Или Делия? — спросил царь.
— Офелия.
Царь выразительно закатил глаза:
— Какая прелесть! И каждый принц мигом начинает ощущать себя страдающим Гамлетом. Я уже не принц, а царь, но готов пострадать за компанию.
— Не советую, — с ленивой угрозой сказал Маккинби. — У меня чувства юмора нет, рискуешь пострадать всерьез.
— Ну хорошо, хорошо. Страдать не буду.
— Маккинби, ты гордец, — сказал старик.
— Есть немного, — согласился Маккинби.
— Ты не слушаешь чужих советов, но раздаешь свои, хотя ты очень молод. Все же запомни мои слова: эта женщина никогда не станет послушной женой. Она будет перечить мужу.
Царь ухмыльнулся, но промолчал.
— Прекрасно. Я люблю, когда она спорит со мной. У нее в такие минуты лицо становится одухотворенным, а глаза сияют.
Царь хохотнул. Смех у него был совсем человеческий, без лающих индейских ноток, и это не нравилось старику.
— Маккинби, — позвал он, — ты дал совет правителю. Кто ты сам?
Царь развеселился. Он многозначительно пофыркал в кружку, подумал — и налил в нее белесого напитка из кувшина. Маккинби сопроводил его действия бесстрастным взглядом, но свое мнение оставил при себе.
— Мне принадлежит звездная система — шесть планет. Две обитаемые. Сейчас они достигли уровня, когда надо проводить реформы. В ближайшие годы я займусь ими.
— А тебе разрешат? — изумился царь. — Золотой Фонд все-таки.
— Патер, там надо что-то делать. Потому что иначе Кларион закипит. Я вплотную подошел к той грани, за которой имеет смысл говорить о перегреве информационных активов. Там нужно тридцать пять миллионов человек на Кларионе и пятнадцать на Сивилле. А живет — девяносто два. Я склоняюсь к тому, чтобы освоить еще одну планету. Другой выход — открыть Кларион для заселения и переместить туда полмиллиарда землян. Но что бы я ни сделал — через двадцать лет Кларион станет крупнейшей колонией, а через пятьдесят — Землей-2. Просто в силу расположения. Он удобен как центр жизни в галактике, как техническая столица.
— Не. Сенат на это не пойдет.
— Тогда на это пойдет сам Кларион. Патер, я же расширил самоуправление практически до настоящего парламента.
— Звучит как ультиматум, — ухмыльнулся Патрик.
— Это и есть ультиматум. Я успел озвучить его в Сенате перед отлетом сюда.
— Представляю, как там все взвились.
— Не без того. Я узнал о себе много нового.
— И чего ты потребовал?
— Поэтапное увеличение населения Клариона до миллиарда человек плюс развитие еще двух планет системы.
Патрик протяжно и восхищенно засвистел.
— Слушай, чисто практический вопрос: сколько индейцев можешь взять?
— Смотря куда. Патрик, главные проблемы всех инородцев — нет гражданства и образования. Мне нужны рабочие, но — квалифицированные. Учить их негде. Индейцы работают преимущественно в сфере обслуживания. А там квоты очень небольшие. На миллиард населения — когда он будет — я могу взять двадцать пять тысяч индейцев. Водители пассажирского транспорта, домашний и медицинский персонал. Это, заметь, максимум, и то не единовременный, а в течение десяти лет. А вот рабочих на промышленные планеты я могу взять сто тысяч — причем через полгода. Найдешь, где обучить сто тысяч индейцев? Список специальностей с квотами я тебе хоть завтра выдам.
— А выдай. Мне будет, над чем подумать. — Царь вздохнул и с легкой завистью проговорил: — Везет же человеку… Занимается именно тем, чем я всегда мечтал. Маккинби, пить не бойся — эта штука похожа пиво. Слабенькая.
— Что же, Маккинби, ты равный, — решил старик. — Тогда ты и объясни Патрику, чем плох его план. А плох он кредитами. У Саттанга нет денег сделать все и сразу. Если не сделать, то нечем будет отдавать долги. Мы потеряем независимость. Формально мы будем суверенным государством, но на деле — во всем подчинены Земле. Патрик молод, ему, как всем молодым, кажется, что кредит можно вернуть.
— Это решаемая задача, — ответил Маккинби. — Если дело лишь в кредитах — можно обойтись без государства. Я мог бы дать в долг. На длительный срок и с щадящими процентами.
У царя хищно вспыхнули глаза.
— Маккинби, ты это как — серьезно?
— Если ты забыл, я не умею шутить.
— А проценты?
Маккинби лениво поднял руку, показав четыре пальца. Уточнил:
— Ровно средняя величина инфляции.
— Мне нужно пять миллиардов.
Маккинби пожал плечами.
— Пять миллиардов — это чистая прибыль от Сивиллы за четыре последних года. Примерно треть моего личного дохода за тот же срок. Я думал вложиться в Сонно. То княжество требует порядка двенадцати миллиардов только единовременно, если поднимать его всерьез. Но я принимал решение, исходя из разведданных, что Берг мертв, и имея в виду через шесть лет купить княжество.
— И зачем тебе Сонно?
— Бабушке будет приятно. Но Берг жив, да еще и сделал ребенка. Значит, через пять лет княжество вернется к нему — уже через ребенка. Оно мне надо — дарить ему двенадцать миллиардов?
— Ага, ага… И теперь ты ищешь, куда бы вложиться вместо Сонно.
— Я ничего не ищу. Просто я уже вывел из оборота половину нужной суммы — шесть миллиардов. Почему бы не помочь хорошему другу?
— Гм. И когда?
— А хоть завтра, — Маккинби взял кружку, наполненную для него стариком. Тот следил за ним с каменным лицом.
— Давай договариваться, — решительно сказал царь. — Твои условия?
Маккинби вдруг с грохотом поставил кружку назад. Царь вздрогнул, а старик подпрыгнул.
— Кто отдавать будет? Ты? Спроси у Хесса, сколько тебе жить осталось.
Царь застыл. А старик начал подниматься. Входное полотнище заколыхалось. Маккинби выхватил пистолет и направил его в лоб старику. Тот скрипнул зубами и сел. Полотнище на двери безвольно обвисло.
— Эй, Маккинби, — осторожно позвал царь, — а по-человечески никак? Словами это не выразишь?
— Ты забыл, — медленно проговорил Маккинби, глядя в упор на старика, — где мой корабль. Ты понадеялся, что я отзову его, поверив тебе?
— Твой корабль? — удивился царь. — Вроде где и был. Я не слышал, чтоб ты стартовал. Да, — он хохотнул, — тут такой пожар уже был бы… Маккинби?..
— Ты хреновый царь, Патер. Ты вообще что-нибудь знаешь о положении? Или веришь всему, что тебе говорит Хесс? И купленная им твоя личная гвардия?
— Та-ак, — протянул царь. — И?..
— Ты сказал, что берешь пленных себе. А Хесс велел казнить их завтра на рассвете.
— Ну, это-то мне доложили, — засмеялся Патрик. — У Деллы масса поклонников, если ты еще не в курсе.
— Я в курсе. Потому что все они пришли ко мне с одними и те же словами: царь нас не слышит. — Август бросил Патрику кусок тряпки с рисунком, нанесенным чернилами из ягодного сока. — Карта. С нашими палатками. С указанием, какую конкретно палатку жечь и топтать. Эту карту мне отдал индеец буквально за пятьдесят метров от твоего шатра. Сказал, что украл ее у командира гвардейской сотни. Полагаю, что остальные командиры получили такие же карты. Ближе к рассвету у них закончится кумыс, который с барского плеча выкатил ты. Тогда им добавит Хесс. Из своих запасов. Одну бочку, правда, уже украл молодняк. И выпил. Результат — у реки случилось массовое побоище, еле разняли.
Патрик только многозначительно приподнял бровь.
— У Деллы действительно много поклонников. Она завоевала серьезный авторитет — как великая колдунья. Еще днем ко мне приходили индейцы — старухи, мужчины, женщины. Патрик, ты ничего не заметил, когда Деллу привели к тебе?
— Знаешь, она для лесной жизни неплохо выглядела.
— Еще бы. Ее помыли, приодели, раны намазали местным наркотиком. Патрик, за несколько часов до этого ее выдрали плетьми. Причем Хесс велел дать ей в два раза больше, чем остальным. За подстрекательство к бунту и побегу.
— Это когда она восьмерых положила?
— Патрик, ты хотел дать народу конституцию? А в ней будет написано, что охрана имеет право насиловать приговоренных к смерти женщин?
Патрик скривился.
— Это обычай, — встрял Хесс.
Маккинби не удостоил его и взглядом.
— На следующий день к ней потянулся народ. Твой народ, Патрик. Твой народ сам провел суд и вынес вердикт. Он выслушал и обвиняемых, и свидетелей — да, такие нашлись. Решил, что пленные невиновны. И натащил всего, без чего жизнь по индейским понятиям невозможна. За обещание не покидать место плена. Патрик, всех держали под открытым небом. Сначала в болоте, куда ты и близко подойти не сможешь, там гнуса столько, что в трех шагах ничего не видно. Потом на холме. Вот на холм им принесли и одежду, и воду, и еду, и лекарства для ран. И навес от дождя сами собрали, и костер на камнях развели. И даже к Хессу делегацию послали, сказав, что он неправедно судил чужаков. Хесс делегатов выпорол и пошел к Делле. Велел отобрать все, раздеть людей донага. А Делле, которая наговорила ему гадостей — а ей терять нечего, почему бы не наговорить? — велел еще разок всыпать горячих. Десять ударов бичом. Чтоб запомнила, как дерзить. За день до казни. А теперь, Патрик, ответь: за что Делла и все остальные получили смертный приговор? Хесс сказал тебе, что их взяли в храме? Их взяли в двадцати трех километрах от ближайшего храма. Заодно вырезав подчистую деревню, которая могла бы свидетельствовать в их пользу. А Деллу вообще привез наш консул — да-да. Ее «поймали» в консульстве.
— Чужаки осквернили храм!!! — загремел Хесс.
— Стоп-стоп, Хесс, — Патрик поднял руку. — Есть закон: ушел невредимым — не виновен. Так что я не понял, на каком основании…
— Они колдуны. Храм не мог им повредить!
— Ну так тем более. У них в храме свои дела были.
— Патрик, ты глупец. Чужаки топчут твои святыни…
— При твоей, Хесс, активной помощи, — перебил Маккинби.
— Ты лжешь.
— Зачем? Но перед тем, как я докажу свою правду, хочу кое-что сказать. Мой личный корабль — всего лишь корвет. Это моя яхта, на которой, в силу моего герцогского статуса, можно ставить пушки. Собственно, это та же яхта, на которой Патрик гостил перед выпуском из колледжа. Тогда на ней не было пушек. Сейчас она укомплектована под завязку. И на ней еще пятьдесят хладнокровных бойцов. На подлете я сбросил спутник, он остался на орбите и обеспечивает мой личный канал связи с внешним миром. Но это не все. У меня второй корабль. Крейсер. Арендованный. Сейчас он висит над лагерем банды. У командира приказ в случае определенных действий — или бездействия — нанести удар по катакомбам, находящимся под лагерем банды. С земли крейсер не видно, облачность низкая. И это еще не все. Есть третий корабль. Мне не хватало только опытного навигатора, потому что он старый и стоит на земле. Я отправлю туда Берга. И Берг поднимет его. Что дальше? А дальше моя яхта повиснет над ставкой, крейсер — над бандой, а Берг нейтрализует курьерский корабль, который вот-вот должен прилететь в лагерь банды. После чего я, как эпический герой, разнесу банду в клочья. Строго по плану. Хесс, ты ведь знаешь, что будет дальше?
Старик молчал, яростно сжав губы. Маккинби чуть усмехнулся:
— У меня прекрасный слух. Если в лагере раздастся хоть один выстрел — следующий будет тебе в лоб. Тебе ведь не нужна победа любой ценой? Ты не фанатик. Тебе нужна власть, личная власть. А как ты ею насладишься, если умрешь? Все труды прахом пойдут. Поэтому отдай приказ гвардии не приближаться к моим палаткам.
Старик сквозь зубы громко выкрикнул несколько фраз.
— Отдал, — удовлетворенно сказал царь. — Перевожу дословно: сделайте вид, что этих грязных сукиных детей нет, и обходите их стоянку как поганое место.
Маккинби кивнул. Он был совершенно равнодушен к ругательствам в свой адрес.
— По правилам жанра мне следовало бы предложить тебе сделать глоток из той кружки, которую ты своими руками наполнил для меня. Да? Я хочу отнести это моему химику. Интересно, чем меня пытались отравить на этот раз. Я коллекционирую не только красные машинки, но и образцы ядов, которыми меня угощали. Этот экспонат будет двадцать шестым.
У царя вытянулось лицо. Он побледнел, как будто его вот-вот стошнит.
— Выпей водки, — посоветовал Маккинби. — Похоже, антидот — именно она. От Хесса разит ею. Ты уже пьян, унюхать не мог. А мне какое дело, что старый индеец пропустил стаканчик? Может, после того, что я устроил, ему требовалось успокоить нервишки. Конечно, это не все, что он приготовил. Но проблему купленной гвардии я почти решил.
Входное полотнище откинулось, внутрь заглянул коротко стриженный немолодой солдат в топическом камуфляже, кивнул и исчез.
— Уже решил, — удовлетворенно сказал Маккинби и убрал пистолет. — Поговорим, Хесс?
— У тебя ничего не выйдет. Ты не знаешь, кто мой друг в твоей стране. Тебе снесут твою глупую голову. Забирай своих дрянных людей и уходи. Забудь навсегда, что видел и слышал здесь. Тогда останешься жив.
— Хесс, очень опасно плести интригу в стране, которую не изучил достаточным образом. Очень. Генерал Мимору, которого ты считаешь серьезным человеком и большим вождем, — никто. В отличие от пленников, которых ты решил походя убрать как свидетелей. Люкассен в прошлом звездный принц, — Маккинби позволил себе ядовитую улыбку. — Ай-ай-ай, какой недосмотр. Если бы Мимору знал, что Люкассен это легендарный Максимиллиан ван ден Берг, бывший князь Сонно, кумир джедаев, плейбой, авантюрист и финансовая акула — он вряд ли бы рискнул связываться с ним. Ошибку Мимору усугубил консул, привезя тебе в наручниках Деллу Берг. Ее настоящее имя — Офелия ван ден Берг. Бывшая супруга Максимиллиана ван ден Берга и нынешняя княгиня Сонно. Она владеет такой же планетой, как Саттанг, только богаче. Даже в сегодняшнем удручающем состоянии она богаче. Но это не самое главное. Вот эта женщина, которую ты считаешь негодной для замужества и которую я с большим удовольствием назвал бы своей женой, — она капитан тактической разведки. И она здесь оказалась вовсе не случайно. Приятно думать, что баба по своей инициативе решила вспомнить молодость и рванула на Саттанг без поддержки. Только, Хесс, ее сюда направило высшее командование в лице военного министра Земли. Лично. Боюсь, что консула ожидает суд за измену Родине. Третью ошибку совершил ты, приняв меня за придурка в юбке и с мечом. Кстати, Патер, — спасибо за идею. Я сам не ожидал, что удастся провести твоих старейшин. А я, Хесс, — инквизитор первого класса. И сейчас я разговариваю с тобой, а твоего покровителя Мимору расплетают на ленточки Агентство федеральной безопасности и военная контрразведка — наперегонки.
Маккинби показал три пальца.
— Три ошибки, Хесс. Всего-то. Каждая интрига в процессе реализации имеет больше. Но любая из этих трех ошибок была роковой. Ты сделал все три. Твой заговор провалился.
Царь решительно встал, сбросил мантию и пояс, из-под ковра достал пластиковый пакет и вытряхнул его содержимое на пол. Надел трусы, носки, плотные штаны полувоенного образца и высокие ботинки на шнуровке. Почесал волосатый живот и из-под другого ковра выудил клетчатую ковбойскую рубашку. В рубашке он чувствовал себя защищенным. Похлопав по карманам брюк, извлек мятую пачку сигарет и закурил.
— Заговор — профессиональная болезнь царей, — изрек он. — Отлично. Только я ни хрена не понимаю. Маккинби, а с начала и поподробней? Если что, я сойду за местного судью.
— У вас, индейцев, оригинальное отношение к импотенции — вы иногда ею даже гордитесь. Конечно, если сорокалетний индеец не способен овладеть женщиной, имея притом все нужные органы, над ним смеются. Но столетний старик, все еще остающийся мужчиной, — тоже не может рассчитывать на уважение. Считается, что, когда седеет воротник, мужчина должен отрешаться от плотских утех и обретать мудрость. Поэтому старческая импотенция у вас свидетельствует, что мужчина созрел до того, чтобы думать. Только импотент может стать старейшиной. И только старейшины правят по-настоящему. Твой дед Хесс был на редкость здоровым мужчиной. Ему исполнилось семьдесят, а он все еще мог два раза в день. Но женщины надоели ему. Хотелось власти. Тогда он тайно, сговорившись с нашим консулом, предшественником нынешнего, вылетел на некую военную базу, где хирург выполнил его заветное желание. Ура, больше не стоит. И не встанет, хоть тресни — а ведь кандидат в старейшины должен доказать свое бессилие. Хесс мог не бояться никаких испытаний. Понятно, что таких хитрецов хватает, поэтому ваши лекари осматривают кандидата. Но Хесса оперировал землянин, и следов осталось — как от укуса насекомого. Хесс стал старейшиной. Его ждало большое будущее. У всех старейшин были сыновья, но Хесс от своих заблаговременно избавился. Оставил только дочь. Принцесса Саттанга Атани. Он выбрал ей самого никчемного мужа, но вот незадача, Атани влюбилась в землянина и забеременела от него. Хесс подумал — и решил, что это славно. Потому что жену землянина не коронуют. А дети, которых она родит, будут удобными царями — полукровки не наберут много власти, и всем будет править совет старейшин. То есть — мудрый Хесс. Детей было двое, дочь и сын. Принцесса Натали Шумова и принц Патрик Шумов. Хесс, как ядовитая змея, позволил воспитать обоих так, чтобы возмутить самые многочисленные и самые темные народные слои. И вот Патрик Шумов возвращается, принимает корону и становится царем. Настало время полного торжества Хесса.
Царь угрюмо смотрел в пол. Сигарета дотлела, он бросил окурок в свою кружку с отравой.
— Но — беда. Врач проболтался, о маленькой тайне Хесса проведал генерал Мимору. Хессу это рассказал нынешний консул Земли на Саттанге. Какая угроза! Если кто узнает, Хесса с позором и насмешками изгонят в пустыню. А Мимору пообещал молчать… если. Если Хесс выполнит одну его личную просьбу. Хесс выполнил. Потом консул предложил ему вшить чип — для удобства общения, дружбу ведь надо развивать. Деваться некуда. Пришлось сказать, что красивые наручи — символ главенства в совете старейшин. Никто до Хесса таких не носил, но почему бы не ввести симпатичное новшество? Это ведь не те ужасные реформы, которые затевает царь. А царь, кстати, пользовался неожиданной популярностью. И его реформы почти никого не отпугивали. Индейцы с удовольствием говорили, как будет хорошо, если Саттанг сделается равным Земле. Такого Хесс допустить не мог. Потому что кому нужен старик с вялым членом и замшелыми представлениями о месте молодых, когда тут такой замечательный, сильный и красивый царь? Подумаешь, что полукровка. А царь и должен быть особенным…
Царь тем временем с каждым жестом становился все более и более человечным. У него изменилась поза — теперь он сидел, положив щиколотку правой ноги на колено левой, небрежно бросив запястья на подлокотники. Индейцы сидят, развалив колени.
— Мимору вел себя разумно. До определенного момента. Даже его просьба выстроить базу на Большом Поле — это чепуха. В крайнем случае, тамошние бандиты окажут силовую поддержку Хессу. Но в один прекрасный день Мимору попросил о кощунстве. Хесс сообразил: это то, что надо. Его шанс сменить царя, ставшего опасным. Некий земной путешественник проник в закрытый для чужаков храм и сделал несколько роскошных снимков…
— Мать Чудес… — прошептал царь, широко распахнув глаза.
— Великолепная скульптура, — согласился Маккинби. — Снимок попал в сеть, им заинтересовались, его начали изучать. Один приятель сказал Мимору, что хочет украсить этой статуей свой дворец. Прекрасная женщина, чистое золото и дождь драгоценных камней. Денег у него хватало. Для вас это — главная святыня планеты. Для одного подонка — всего лишь золотая статуя, которую захотелось иметь у себя дома. Патер прав: земляне считают вас дикарями. Будь у вас свои корабли и своя армия, вас не грабили бы как вчерашних обезьян, с чувствами которых не нужно считаться. Такова плата за изоляцию и невежество, которые ты, Хесс, называешь традицией. Вашими святынями хвастаются коллекционеры, для которых это всего лишь редкие и дорогие игрушки, каких ни у кого нет. Я историк — так было всегда. Всегда более развитый приходил и отбирал святыни у более дикого. Дикари бесились — но все их святыни в музеях, а не в храмах. Горькая правда. Еще более горькая — та, что красть их помогали свои же предатели. Таким предателем ты и стал, Хесс. Твоя настоящая святыня — личная власть. Как многие иерархи древних церквей, сам ты давно ни во что не веришь, кроме как в себя. И для тебя Мать Чудес — лишь средство для достижения цели. Как и для Мимору. Как и для заказчика.
Царь встряхнул пачку. Вынул сигарету. Потом отложил ее, отхлебнул водки из горлышка бутылки. Закурил.
— Однако Хесс поставил условие: никто ничего не узнает. Статую вынесли из храма индейцы. Упаковали ее так, чтобы никто не догадался о содержимом ящика. Ящик привезли в условленное место, где всех индейцев сопровождения перестреляли бандиты. За грузом должен был прибыть корабль с тремя сотнями головорезов, задача которых — уничтожить уже банду. Но произошел сбой: командор Люкассен взбунтовался, бежал с корабля и вывел из строя систему посадки. Груз забрать не смогли. И более того: поднялся шум. Мимору не мог послать следующий корабль, это ведь криминал, да и не делаются такие вещи без подготовки. Банда застряла на Саттанге, развлекаясь грабежами в лесных деревнях, коммандер Люкассен, обвиненный в измене с подачи Мимору — для подстраховки, — тоже застрял на Саттанге и пытался разузнать, что же такое прячут в катакомбах. А ты, Хесс, завис в неизвестности и в страхе, что Мимору, обозленный провалом, выдаст тебя. Консул всячески поддерживал твой страх. Тут на вас падает Делла Берг, и ситуация из напряженной превращается в угрожающую. Бандиты звонят консулу и требуют избавить их от этих чегевар недорезанных, консул звонит тебе и требует принять меры, а ты не можешь послать туда гвардейцев, потому что в подземелье до сих пор стоит статуя Матери Чудес. Вдруг они ее увидят? В конце концов, когда Люкассен с Деллой освобождают Дженни Ивер, ты понимаешь, что это конец. Потому что в горах у них есть корабль. Сейчас они улетят — и правда вылезет наружу. Ты посылаешь гвардию за Люкассеном. Его привозят… без Деллы. Хесс, сколько ночей ты не спал? Наконец позвонил консул и сказал, что поймал негодницу. Ты выдохнул. Но тут пленниками заинтересовался царь.
Хесс сидел сам как статуя. Неподвижное, деревянное лицо, застывший взгляд.
— Тебя неприятно удивила осведомленность царя. Ты не придал значения словам Деллы, что царь обрадуется ей. Однако царь действительно заплатил тому, кто донес ему о твоих пленниках. И захотел повидать их. Вы поспорили. Царь изложил тебе свой план. Он решил позвонить отцу и предложить Земле обмен: он возвращает вот этих, безусловно уважаемых граждан, а Земля решает пару проблем Саттанга. Например, она уничтожает банду. Какое замечательное, царское решение! При штурме лагеря силами Саттанга погибнет много индейцев, тогда как Земля справится, возможно, и вовсе без жертв. Зачем губить своих подданных? Хесс, ты попытался убедить его, что пленники — бандиты, они грабили и убивали жителей лесных деревень. Царь только отмахнулся. А то он не знает, кто такие Люкассен и Делла Берг! Эти — не бандиты точно. Твои аргументы он отверг и наложил вето на смертную казнь. Хуже того! Он хотел пригласить пленников в гости. А что? Ему на самом деле безразлично, набить морду Люкассену или напиться с ним. Как пойдет. Но порадует в равной степени то и другое. Можно, кстати, сначала набить морду, потом помириться, напиться и поплакать друг у дружки на плече, ностальгируя по университетским временам. Это было бы совсем прекрасно. Ты напомнил, что по закону нельзя просто взять и отпустить пленников. Они будут считаться беглецами, и каждый индеец, здесь или на Земле, будет обязан убить их и их детей. Это древний закон, он давно не применяется, но ты как старейшина можешь воззвать к нему — и народ обязан подчиниться. Пусть не все индейцы согласятся, но достаточно нескольких, чтобы приговор привели в исполнение. Царь нашел выход из положения. Он тоже напомнил — про другой древний закон. Можно объявить Деллу царской наложницей, а остальных — ее рабами. Тогда через три года их можно отпустить домой, да еще и с подарками. А эти годы они проведут с пользой и для себя, и для Саттанга. Люкассен и Делла знают толк во внешней обороне, они помогут царю создать современную армию. Гай Верона — прекрасный юрист, может пригодиться для работы над проектом конституции. Да, под царем шатается трон, потому что пропала Мать Чудес и такой потери индейцы не простят никому. Но и эту проблему можно решить! Вот, царь ожидает гостя, тот знает, как искать пропавшие реликвии.
У старика начали подергиваться пальцы.
— Ты понял, что упустил важное и действовать надо быстро. Ты настоял, чтобы царь изъявил свою волю публично, как требует традиция. Конечно, если бы Патрик говорил с Деллой без тебя, он сумел бы объяснить — речь всего лишь о соблюдении приличий. Никто не потащит Деллу на царское ложе насильно. Царь сказал — хорошо, но я сам схожу к ним. Ты перепугался еще сильней. Потому что пленники уже понравились народу. И если бы царь пришел туда, сбежалась бы толпа, и тебя снесли бы народной волей. Хесс сказал: поговорю с пленницей сам. Я старый, мудрый, смогу ей объяснить, что ситуация трудная, надо искать компромисс, чтобы соблюсти хотя бы видимость закона. Ты согласился, Патрик. Делла тебе отказала. Разумеется. Хесс посетовал: увы, она никого не желает слушать. Дерзкая девчонка. А клевреты Хесса в это время говорили народу, что ты бессилен, ты слишком слаб, чтобы рассудить по справедливости, ты даже не можешь подчинить себе пленницу. У тебя замечательный народ, Патрик. Он сам объяснил себе твой поступок. Да, в лагере разнесся слух, что пленница — великая колдунья, служит Матери Чудес, а ты просто чтишь Мать Чудес, потому и не решаешься оскорблять ее слуг. Поэтому индейцы разобрались сами. Снарядили делегацию из компетентных старух, устроили народный суд присяжных. И оправдали Деллу. А промеж себя решили: конечно, она оскорбилась, когда царь предложил ей стать всего лишь наложницей. Мало предложил! Надо было сразу царицей, чего уж там. Деллу проверяли, конечно. Исподволь. Осторожно, со всеми почестями. Чем больше проверяли, тем больше она нравилась. Когда Хесс решил наказать ее, народ замер. У вас нет Устава караульной службы. И в свите Хесса многие любят поболтать. То, что Делла ответила Хессу, мигом узнали все. Она хорошо сказала. Но самое главное — пообещала народу перемены прямо назавтра. Знаешь, совпадения — замечательная вещь. Самыми неожиданными поворотами история обязана совпадениям. Делла не могла знать, что я прилечу. Она ляпнула наобум. А наутро прилетел я. И никаких сомнений в ее статусе ни у кого уже не осталось. Потом она кому-то сказала, что я ее союзник. И потому в течение всего дня ко мне тянулись индейцы, выкладывая все о планах Хесса. Хесс, тебя предали даже твои палачи, которым ты велел на рассвете дать пленникам яд и бросить их еще живых в болото. Тогда ты мог бы сказать царю: да они снова убежали и утонули в болоте.
— Это правда? — тихо спросил царь у старика.
Старик не удостоил его ответом.
— Но пленниками твои беды, Хесс, не ограничились. У тебя ведь на Большом Поле уже несколько месяцев стоит Мать Чудес. А бандиты распоясались, воруют индейцев для потехи. Да, потом убивают. Но рано или поздно попадется ловкач, который убежит живым. И тайна вместе с ним выйдет наружу. Однажды у бандитов уже сбежала пленница — тогда ты и велел уничтожить деревню, в которой ее видели и могли услышать. Ты мечтал, чтобы статую наконец увезли. Наконец ты получил известие, что сюда опять летит корабль, чтобы забрать реликвию. Банду не тронет, но ты справишься и сам. Ты не успел даже дух перевести, когда царь радостно сообщил, какое замечательное дипломатическое решение выдумал. И нашим, и вашим. И народу понравится, и проблема банды закроется. Решение выглядит так: великий шотландский воин Август Маккинби из клана Маккинби летит в гости к царю Саттанга. Будет праздник, воин покажет свое искусство, народ поймет, что он хорош. Он-то и уничтожит банду. Причем даже не подставив индейцев. Понятно, что индейцы, даже из храмовой гвардии, бандитам не соперники, у тех ведь пушки. Поэтому гвардейцы окружат Большое Поле и будут только ловить разбежавшихся по лесам бандитов — тех, кто уцелеет после штурма. Сам штурм проведет великий шотландский воин. На радостях от победы царь объявит амнистию и отпустит пленных. Потому что если их не отпустить, у Саттанга будут проблемы похлеще банды. Тут-то тебе, Хесс, и стало по-настоящему страшно. Однако ты посмотрел на этого придурка в юбке и решил, что проблему можно решить изящно. Скажем, во время ритуального поединка индеец вдруг рассердится на землянина, на помощь подскочит его брат, и они зарубят гостя. Пресловутый человеческий фактор, кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать, что этот шотландский баран Маккинби действительно владеет оружием, устаревшим даже на твой взгляд. Кстати, клеймор — хорошая штука. По черепу попадешь — не разрубишь, так расколешь. А тут ты еще заметил, как царь достал из-под трона пистолет — и сдал на попятный. Потому что если царь носит запрещенное вашей традицией оружие — он чего-то боится. Надо усыпить его бдительность. Усыпил. Придурок Маккинби тоже не борзел. Курьер прилетает на днях, поэтому ты на пальцах доказал, что битву надо отложить. Духи одобрят, погода улучшится и так далее. А что? Если статую успеют вывезти, ты очень даже не против хорошей кровавой бани. Тебе эти бандиты и самому уже надоели. Хороший план. Никто не узнает, что именно украла банда. Никаких подозрений в твой адрес. Потом ты поднимешь народ на борьбу — царь ведь виновен в пропаже реликвии. Вот и нет ни царя, ни пленных, ни Маккинби, ни проблем. Царицей становится послушная Натали Шумова, и твое правление счастливо продолжается. Увы, не вышло.
— Маккинби, — царь оправился от шока, — я все понимаю. Но не крутовато ли, а? Мать Чудес священна для нас, а для вас-то это всего лишь статуя. Не может она стоить столько, чтобы ваши и банду содержали, и корабли слали один за другим, и консул пошел бы на измену Родине.
— Банду содержали вовсе не для этого. Ее использовали, когда она стала напрягать всех. А исходно лагерь закладывался как удобное место для переговоров диссиды и наших предателей. Чудесное место! Техническая отсталость такая, что о прослушке и слежке можно не думать вообще. Легенда — стоянка «черных археологов». Никому и в голову не придет, что раз в два-три месяца здесь решаются вопросы большой — и очень теневой! — политики.
— А ничего, что Саттанг — это форменная задница? — цинично спросил Патрик. — Тупик, галактический карман?
— Он тупик лишь в том случае, если командующий третьим округом — который и запирает Саттанг — верен присяге. А Мимору предатель. Мимору провозил всех мимо патрулей, через границы, обеспечивал безопасность. «Черными археологами» притворялись послушные ему сектанты. Их все равно уничтожали после каждого цикла переговоров, но даже так полную тайну сохранить не удалось. Ошибка эльдорадской разведки. Фирса Ситона приняли за посланца из Куашнары. Там тоже предателей хватает. К нему подошли, когда он был в городе, собирался ехать «в поле». Фирс отлично все понял и записал беседу на чип. Через два дня, когда эльдорадцы осознали масштабы своего промаха, на помощь пришел Хесс — само собой, по личному приказу Мимору. Фирса схватили, казнили. Хесс сказал, что все в порядке. Мимору потребовал труп… Какая досада. Труп исчез бесследно. Конечно, если бы поискали как следует, то в километре нашли бы пятна от посадки-старта челноков. Но искали спустя рукава. Решили, что труп похоронил кто-то из сердобольных индейцев. У вас такое в порядке вещей. Куда хуже, что казнили лишь Фирса — а вся его команда благополучно утекла. Первое время за ними просто следили. Потом они начали болтать — и тогда убрали всех. Убрали руками эльдорадцев. А те, не будь дураками, сначала выпытали у пленных все, что они знали. Так и возник интерес к Саттангской аномалии. Интерес уже на межгосударственном уровне. Патер, ты ведь знаешь, чем интересовались Крис Слоник и Фирс Ситон?
Царь вздохнул.
— Ну еще бы я не знал! Маккинби, ну как я мог этого не знать, по-твоему? Да, Хесс — я отлично знал, кто залез в храм. Но я помню закон: ушел живым — невиновен. Маккинби, я сразу скажу: про Фирса узнал слишком поздно. Я, кстати, предупреждал его, чтоб не рисковал и повременил с поездками на Саттанг. Хотя бы до моей коронации. Я физически не успевал спасти его! Я услышал, что его схватили, за несколько часов до его смерти! Я отцу-то позвонил, а он ведь тоже не в соседней деревне живет. Пока отправил корабль, пока он дошел… в общем, его еще и опередил кто-то, потому что даже труп не нашли. У меня есть, конечно, подозрение, кто опередил… Неважно.
— Крис рассказывал тебе о Чужих?
— Да, — Патрик поморщился. — Что-то вроде того, что храм похож на космодром. Маккинби, мы образованные люди и имеем право на фантазию. Крис тот еще фантазер.
— А про аномалию, которая по строению сходна с Хилирским тоннелем, знаешь?
— Ну ты спросил. Как я могу править Саттангом и не знать?
— Наверняка ты слыхал мнение, что если бы аномалия была проходима, то Саттанг играл бы совсем другую роль в политике.
Патрик только фыркнул.
— Ну, поздравляю: Фирс Ситон доказал, что аномалия проходима.
— О-па… — Патрик подался вперед.
— Проходим и Хилирский тоннель. Его прошел сначала Крис Слоник, а потом мы с Деллой. И вернулись, как видишь. Знаешь, что мы нашли на другом конце тоннеля? Законсервированную, но живую базу тех самых Чужих. Живую, Патрик. Я сам видел центр управления. И сейчас нет сомнений, что на Саттанге была вторая такая база. Ваша Мать Чудес — не просто статуя. Да, Мимору так представил дело: ценный раритет, на который есть покупатель-коллекционер. Только Мимору знает, что статуя — приводной маяк Чужих. А центр управления аномалией находится где-то под храмом.
Патрик потряс головой.
— Секунду. Не вижу смысла все равно. Мы не можем работать со всем этим счастьем. Что есть маяк, что его нет — никакого от него толку.
— Это ты не можешь работать. А у нас есть уже два специалиста, которые могут. Один — индеец. Какой прок? Я объясню. Если маяк вывезти за пределы зоны космодрома, аномалия останется запертой навсегда. А если оставить его в рабочей зоне, рано или поздно найдется кто-то, кто сумеет включить всю систему. И тогда, Патрик, можно навсегда забыть о проблеме Эльдорадо. Потому что Земля получит широкий проспект, ведущий прямо в их тыл. Саттанг при этом становится центральной точкой на шикарном маршруте от «Абигайль» до Куашнары. Маршрут оказывается вчетверо короче того, которым мы пользуемся сейчас. Куашнара хочет торговать, и ей есть чем. Она позаботилась даже о мире с Шанхаем, который тоже не прочь чуть-чуть приоткрыть двери и чем-нибудь честно поменяться. А самое главное, что на фоне таких перемен в Эльдорадо происходит кризис, очередной переворот, и мы лет на двадцать забываем об этой угрозе. За двадцать лет Эльдорадо опомнится, но и мы нарастим мускулы в нужных местах.
Патрик посидел, задумчиво постучал себя пальцем по губам.
— И сколько отсюда до Куашнары, если аномалию открыть?
— Шесть часов. И четырнадцать — до единственного внешнего порта Шанхая.
Царь дернул бровью.
— То есть я могу везти нужное для Саттанга не с земных баз, а из Куашнары. Что будет примерно в двадцать раз дешевле, а по качеству — почти то же самое. При этом, сколько я понимаю, можно не особо заморачиваться армией и внешней обороной, потому что в соседней системе появится ваша база. Потом мне, наверное, понадобится своя армия, но в ближайшие лет пятнадцать мы точно будем дружить, и я эти годы потрачу на что-нибудь более полезное. Опять же, сюда толпами полезут ваши ученые, которых я под шумок тоже поэксплуатирую. Ну и да, инвесторы побегут — если тут будет маршрут. Транспортные хабы развиваются всегда очень быстро. Отлично. А доказательства?
— Первое — на левой руке у Хесса чип. Второе — Мать Чудес до сих пор находится в катакомбах под лагерем банды. Достать ее оттуда можно моими силами, но это отдельный разговор. Третье — я допросил нашего консула. Остальное… — Маккинби залез в карман, достал карточку, бросил царю: — Держи. Полный, по всей форме отчет инквизитора. Наслаждайся.
— Хесс, — обманчиво мягко позвал царь. — Сними наруч с левой руки.
Старик вздрогнул, словно включился. Вкрадчиво заговорил по-индейски. Царь перебил его лающим голосом. Оба вскочили. Через секунду царь вывернул старику руку и сорвал браслет.
Чип.
Царь отошел на шаг и с коротким замахом ударил старика по щеке.
Потом схватил его за шиворот и выволок в коридор.
Маккинби достал из другого кармана пробирку, аккуратно налил в нее белесой жидкости из своей кружки, плотно запечатал и спрятал.
Мало ли что тут эпохальные перемены и грядущие реформы. Это не повод забывать ценный образец для коллекции.

* * *

Маккинби медленно шел к палатке. Занимался тусклый, пасмурный рассвет. Дождь прекратился, но жирная земля хлюпала под ногами. Он кивнул часовым, остановился на пороге, стал счищать палочкой налипшую глину с ботинок. В палатке кто-то очень тихо шевельнулся.
— Макс! — негромко позвал Маккинби. — Свои.
— Слышу, — из-за полога отозвался Берг. — И даже вижу. Ну чем кончилось?
— Я на практике реализовал классическую схему: молодой царь освобождается от опеки и становится самодержцем. Интересный исторический эксперимент. Теперь любопытно: я попаду в индейские учебники по родной истории?
Берг хохотнул:
— Ты почаще говори то, что думаешь на самом деле. Тебя сочтут истинным шутником, потому что ты не смеешься над своими шутками. Главное — отучайся говорить, что ты не шутил, и занудствовать. Все будет зашибись.
— Тебе этика позволяет зарезать виновника своих бед?
— Гм. Какое любопытное предложение. А это смотря кто.
— Хесс.
— И что, в натуре отдадут мне?
— Я не очень хорошо помню, что у них полагается за заговор против царя. Кажется, все-таки жертвоприношение. В храме, пред алтарем новообретенной Матери Чудес…
Берг затейливо выругался.
— Так вот что это было.
— Как Делла?
— Врач сказал — отлежаться только нужно. Понятно, раны обработал. У нее регенерация высокая, с другой в Военный университет и не берут. Заживает все как на собаке, даже я завидовал… Ты долго через дверь переговариваться будешь?
— Я ботинки чищу. Тут грязи немерено, а я тяжелый, набрал килограмма два. Отлежаться… это от тебя зависит. Если курьер прилетит раньше времени, и ты его возьмешь — тогда банду хоть на месяц отодвинуть можно.
— Так где он сейчас, я не пойму никак?
— Алистер сказал, что позавчера стартовал с Тору-1.
— Так ему еще неделю лететь.
— Вот и я сомневаюсь. Скорей всего, настоящий курьер вышел с «Кромвеля», и не позже вчерашнего утра. Если верить тому, что утром Хесс возражал против набега на банду, а после обеда вдруг согласился. Выходит, ему сообщили, что корабль вышел.
— А ты, конечно, не догадался перехват организовать.
— Макс, — Маккинби вздохнул. — Ты сравнил. Это тебе не третий, и даже не восьмой радиус. Один-то спутник, строго для нашей связи, я сбросил на подлете. А все остальное ребята развернули только к вечеру.
— Извини, я не сообразил… здесь же вообще никакой основы нет… На самом деле ничего страшного. Мне, чтобы поднять корабль, нужно десять часов с долетом вместе.
— Я засеку его за сутки, если не раньше.
— Ну и чудно. Эх, мне бы еще для полного счастья стрелка вроде того молодого Маккинби, который в битве за Тварь сорок две минуты держал оборону…
— Да я не такой уж хороший стрелок. А абордажник вовсе никакой. Кер точно не справится?
— Кер хорош, но работать с ненадежной установки — не знаю, не знаю.
— Пару установок я тебе выдать могу. С яхты сниму. Мне там четыре пары, строго говоря, и ни к чему. Просто я запасливый. И Боевых Слонов для абордажа.
— О! — этому известию Берг обрадовался. — А я гадал: и как? Ну хорошо, корабль я и один подниму. Положим, стрелка найду. А дальше? Чего делать-то? Сбивать или как?
— Абордаж и сажать.
Маккинби наконец добился относительной чистоты на подошвах. Вошел в палатку. Было темно, но очертания предметов он различал. Перешагнул через Берга, направился к своей койке. Краем глаза отметил, что одна койка свободна. Шепотом сказал:
— Макс, ложись. У меня караулы снаружи.
Берг и не подумал возражать. Крадучись проскользнул между креслицами, койками и исчез в темном углу. Маккинби заметил, что его одеяло сбилось к стене толстым валиком. Повернулся спиной и тяжело сел. Одеяло недовольно пискнуло, сонно выругалось и выдернуло край из-под него. Маккинби поморгал, пригляделся, чуть отогнул верхний край и погладил кудрявую макушку. Делла. Сердце сорвалось с насеста и запрыгало по груди.
— Я забыл сказать, — послышался ядовитый смешок Берга, — туда Делла легла. Не знаю, куда ляжешь ты.
— Да туда же, места хватит, я во сне не кувыркаюсь, а она слишком мало весит, чтобы разбудить меня.
— Хе-хе, — не унимался Берг. — Август, а как быть с твоими принципами? Ты же не спишь с подчиненными.
— Макс, — устало сказал Маккинби, — однажды я проснулся в постели не только с Деллой, а еще и с тобой. После этого мне уже ничего не страшно. Скажи, что завидуешь, или заткнись.
— Заткнулся, — сообщил Берг и действительно затих. Несколько секунд молчал, потом добавил: — И завидую, а как же. Можно подумать, для тебя это тайна. Черт, надо было самому туда ложиться, не сообразил я.
Маккинби разделся до трусов, стянул носки. Нащупал плед на полу, поднял, встряхнул.
— А вот одеяло она у меня забрала, и отнимать половину бесполезно. Макс, всякое бывало. Я спал в одной постели с ней раз двадцать. Знаешь что? С ней нужно второе одеяло, потому что если будет одно — в него замотается Делла. Во сне. И подоткнет, главное, края под себя, и не вытащишь, не разбудив.
— Хорошенький у нас разговор получается, — ответил Берг. — Бывший муж и… Я правильно понял, что метишь в будущие?
— А это не твое дело, — спокойно сказал Маккинби. — Ты в любом случае уже в прошлом.
— Размечтался. Я непотопляемый. Я еще всплыву.
— Не сомневаюсь. Напомнить, что всегда всплывает? Макс, ты бы за ум взялся, что ли. Ей-богу, мне стыдно, когда люди удивляются — как, Берг твой брат?! Ну совесть-то надо иметь, ты на десять лет меня старше, а ведешь себя как придурок.
— А ты всем говоришь, что мы братья?! — неподдельно изумился Берг.
— В отличие от Бергов, я родства не забываю.
— Ну-у… — протянул Берг и явно впервые в жизни не нашел, что сказать.
— Вот и молчи, — назидательно сказал Маккинби и лег. — А одеяло мне не нужно, у меня плед есть, я запасливый.
Он закрыл глаза. Под правым плечом зашевелилось одеяло, из него высунулась растрепанная голова. Услышав знакомое «спи», Делла немедленно перевернулась на другой бок и положила колено на бедро Маккинби.
Да заползай уже целиком, с теплотой подумал Маккинби, тебе надо как следует согреться. Выровнял дыхание, чуть переложил правую руку, чтобы Делле было удобно.
И очень быстро уснул.

* * *

Утро получилось кошмарным. Нас снесло с коек от воя двигателей. Мы вылетели из шатра и увидели, как на лагерь заходит целая колонна катеров. И намерения их были ясны как день.
Пройдя на бреющем, они развернулись и ушли за лес.
— Ща вернутся и десант высадят, — сказал Макс.
Август чуть в стороне с кем-то общался. Прибежал Патрик, в незастегнутой куртке, штанах и индейских сапогах.
— Это еще кто? Что это за хрень?! — орал он.
Вернулся Август с непередаваемым выражением лица — то ли веселым, то ли обескураженным.
— Кажется, наша драма начинает превращаться в комедию. Эта армада принадлежит «Монро Корпорейшн».
— Ой, — я подавилась смехом. — Ему понравилось участвовать в наших авантюрах?
— С прошлой он урвал два рудника, — ответил Август. — И то потому, что опоздал к началу дележа. Потому и поспешил сюда. Здесь еще ни одного транспортного магната нет, но скоро будут. Хорошие у него информаторы, мое почтение.
— Главное, чтоб его парни стрельбу не открыли.
— Не-ет, с ними уже связался Федор Добров. Он сообразительный. Сейчас он основную армаду посадит чуть подальше, ну а Дика нам придется встречать лично.
— Он еще и сам прилетел?
— Похоже на то. Сейчас… — Август снова отвлекся, но быстро вернулся к разговору: — Да, сам. Его посадят рядом с яхтой, но мы туда не пойдем — у него катеров довольно. Советую всем одеться и позавтракать. Час у нас есть.
Лагерь гудел. Бегали люди, отлавливая скотину и перепуганных кобыл. Ко мне явилась делегация старух — спросить у великой колдуньи, что делать. Я ответила, что прилетел человек, всегда умеющий оказаться в нужном месте в нужное время. И надо бы его встретить по обычаю.
Через час мы стояли на царском поле при всем параде. В небе показался большой пассажирский катер, мягко опустился в сотне шагов от нас. Открылся трап. На древнюю землю Саттанга ступил блистательный Ричард Монро. В элегантном костюме, с тросточкой и в туфлях, которые стоили больше всего царского убранства Патрика. Дик огляделся, подумал и надел солнцезащитные очки. Я пошла навстречу, за мной потянулись старухи.
— Делла, — Дик обнял меня. — Ну вот видишь, все в порядке. Надеюсь, когда ты обнаружила живого Берга, то врезала ему от души. Отвратительно выглядишь, но это дело поправимое. Ни о чем больше не беспокойся, я все улажу.
— Здесь Август, он уже уладил.
— Я знаю, что он здесь. Передай ему, — Дик понизил голос, — его проблемы я тоже улажу. Мне это выгодно, так что его согласия я не спрашиваю. — Тут он увидел старух: — Это что? А, это меня хлебом-солью встречают? Это правильно, правильно…
Ему подали блюдо с колдунским угощением. Блин, я не сообразила, что человек с указанными качествами по индейским меркам — колдун…
— Что такое? — спросил Дик, брезгливо взяв двумя пальцами жареного червя. Попробовал. — Хм, похоже на пресноводную креветку. Какая интересная приправа, из чего это сделано? — взял зеленую огонь-ягоду, надкусил. — Понятно. Это местный аналог стручкового перца. Так-так. И много его тут выращивают? Я бы, пожалуй, взял на пробу вашей экзотики. — Старуха подала ему ягод жи-жи, Дик достал маленький нож, разрезал, лизнул, обрадовался и выжал сок на червя: — Вот как это надо есть.
— Дик, — негромко позвала я, — ты довыделывался. Тебе сейчас предложат эту «креветку» в сыром виде. У них тут такая проверка на особые способности. Испытание для людей с редким даром.
Я даже договорить не успела — появилось блюдце, накрытое салфеткой. Салфетка шевелилась. Дик смерил меня уничижительным взглядом, сбросил салфетку, крепко ухватил живого червя.
— Испытывать? Меня?!
Это уже не комедия, подумала я, глядя, как Дик с хрустом разжевывает червя вместе с головой. Это фарс и театр абсурда.
— Поздравляю, — сказала я. — Теперь ты по местным меркам большой колдун. Колдунище.
— Я?! — Дик оскорбился. — Колдун?! Я дьявол! Так им и скажи. — И оживился: — Кстати, какие бонусы тут предполагает мой статус?
— Можешь заказывать блюда, как в ресторане, совершенно бесплатно. Тебе еще надарят шмотья, украшений. Ну и женщину на ночь предложат. Любую, какую захочешь.
— А дети? Меня волнуют дети. Терпеть не могу детей. Особенно своих.
— Дети останутся с матерями.
— Превосходно. Вон та, та и та. По очереди, я уже не так юн. Имена называть ни к чему, я хочу развлечься, а не посвататься.
К нему уже спешили старейшины. Неприлично резво спешили. Возглавлял их Твин.
— Делла, это местное правительство? Все, ты свободна, я сам проведу переговоры. Не беспокойся, я говорю по-индейски, хотя это не язык, а недоразумение…
Он спокойно пошел навстречу старикам.
— Хотите знать, кто я? Я дьявол, который уничтожит вашу патриархальную пародию на культуру, а вас сделает богатыми людьми. Я научу вашу золотую молодежь быть князьями и вельможами, я открою школы для бедных и построю небоскребы. Вы забудете ваши глупые обычаи и прославитесь как хваткие дельцы. Я заведу у вас банки, хайвэи и коррупцию. Ваша языческая простота — это то, что мне нужно. Вы уважаете право силы? Мы поймем друг друга. Я расскажу вам, как вымерли индейцы на Земле, и все потому, что держались за свою убогую старину и не слушали дьявольские советы умных людей вроде меня. Вы добьетесь всего — но только с моей помощью. Держитесь меня, и через двадцать лет вас зауважают не только земляне, но и китайская мафия. Про недоумков из Эльдорадо я молчу, про них можете забыть, я иногда люблю побаловаться благотворительностью… Не надо этих ритуалов, я потом оценю вашу экзотику и подумаю, сколько на ней можно заработать. Пойдемте куда-нибудь, где нет этого быдла, и поговорим как умные, знающие себе цену люди… Нет, царь нам ни к чему, он мальчишка, что он вообще понимает в делах?..
Кажется, я следила за Диком, открыв рот. Старейшины пошли за ним, загипнотизированные его наглостью и незнакомыми словами.
Рядом оказался Август.
— Дик обещал уладить твою проблему.
— Отлично.
— И большая проблема?
— Нет, но моими средствами она решается тяжело и долго.
— Ты ждал его?
Август посмотрел на меня.
— Нет. Это важно?
— Думаю, нет, раз он уже здесь.
— И я так думаю. Пойдем, найдем Патрика, самое время кое-что уточнить.
— Он похмеляется, небось.
— Тем хуже для него.
И мы пошли искать Патрика.

* * *

С южной стороны царского шатра устроили веранду. Брезентовый навес на алюминиевых стойках, большая деревянная столешница на козлах, только что срубленная, еще аппетитно пахнущая свежим деревом. Тяжелые скамьи из тронного зала — настоящий антиквариат. Похоже, эти скамьи были единственным элементом дворцового убранства, который переходил от царя к царю. Все остальное делалось заново. Грубые, отполированные десятками задниц старейшин скамьи были почти черными от времени. Я сидела на двух сложенных пледах, мне было мягко и тепло. Август и Патрик решили, что им, спартанцам, и так неплохо.
На столешнице царил бардак. Поднос со стеклянными стаканами, абсолютно современными, кувшины с кумысом, или как он тут называется, четыре армейские чашки-непроливайки. Несколько бутылок пива. Индейское блюдо — просто деревянный кружок, старательно и наивно разрисованный растительным орнаментом, — с горой сушеной рыбы. Армейский котелок, в котором давно уже остыли жареные черви. Пластиковая пепельница, в которой лежали подвявшие уже ягоды, и плетеная пиала, которую Патрик использовал вместо пепельницы.
Патрик пил холодное пиво, машинально предлагал нам, мы так же машинально отказывались, и разговор плавно тек дальше. Патрик сидел напротив нас, в расстегнутой на груди черной джинсовой рубашке, сверкал фиолетовыми глазами и наслаждался теплым днем. Подступала индейская осень, быстрая и жестокая. Еще пара недель тепла, потом на две недели зарядят холодные дожди, а потом начнутся заморозки и выпадет снег. Август, который, по-моему, забыл дома и депиляторы, и даже бритву, выглядел значительно более уставшим и помятым, чем царь, под которым еще вчера ночью шатался трон.
Дик Монро дегустировал индейскую экзотику во всех ее проявлениях. Макса куда-то увел Крис. А мы втроем спрятались. Патрик даже слуг прогнал, мол, не мешайте.
— Что это за чудовище? — спросил Патрик, имея в виду Дика Монро. — Мне, конечно, не хочется выглядеть хамом, но я плохо понимаю, что делать с этим клоуном. Выкинуть или посмеяться.
— Это, Патрик, твой самый мерзкий, наглый, насквозь коррумпированный, но при этом богатый инвестор, — меланхолично ответил Август. — Ричард Монро, владелец одной из крупнейших транспортных корпораций. Собственно, она так и называется — «Монро Корпорейшн».
Я слушала и жевала червяков, думая, что пора отвыкать называть их червями. Креветки же.
— Понятно, — обреченно сказал Патрик. — Смеяться нельзя, выкидывать себе дороже, а терпелка у меня не бесконечная. При этом народу он, как назло, понравился.
— А как ты хотел, он всегда нравится народу.
— Ты-то откуда его знаешь?
— Был женат на его внучке.
— Ах да, черт, я же слышу — фамилия знакомая. Кэрол Монро, да. Значит, это ее дед… А ты до свадьбы видел его?
— Нет. Даже не интересовался родней. Кэрол сказала, что я как порядочный человек должен на ней жениться. А она была такая черно-белая, как первая в мире фотография, даже еще лучше. Конечно, я женился.
Патрик фыркнул:
— Ты как близорукий — выбираешь то, что выделяется из общего ряда, потому что остальное рассмотреть физически не можешь.
— Я и Кэрол не рассматривал. Видел, конечно, на лекциях. Но меня тогда еще интересовала учеба. Мы познакомились, в сущности, только через месяц после начала занятий. Я ходил в килте, окружающие не знали, как на это реагировать. Вечером захожу в бар, спрашиваю лимонад, там хороший делали. Мало того, что в юбке, еще и непьющий. Рядом сидит какой-то старшекурсник со смутно знакомой девушкой. У девушки вид характерный — бравада, под которой прячется отчаяние. Этот парень начинает ко мне цепляться — чего в юбке, чего не пьешь. Что-то я ему ответил, он меня оскорбил. Я ему в лоб, девушку за руку — и пошел в парк. Она руку вырвать пытается, а я ей объясняю: я шотландец, у нас так принято, что врага победил — женщину забрал. Проводил ее до коттеджа, утром на лекциях встречаемся, поболтали. Вечером в другой бар пошли. Так с недельку, наверное, встречались, она мне сцену устраивает, мол, нас все считают парой, а я как импотент себя веду, даже не поцеловал ее ни разу, а она, между прочим, девственница. Я поцеловал. Тут она мне и сказала, мол, я должен жениться. Только она атеистка, если будет венчание, ее дед рассердится. Пошли к судье, брачный договор стандартный — без материальных претензий с обеих сторон, — брак оформили. Развелись, надо сказать, мы тоже в одну минуту.
— Ну ты и баран, — почти с восхищением сказал Патрик.
— Да-да. Дик сказал то же самое. Приехал к нам в кампус, Кэрол мне говорит — мой дед. Рассказывает, как мы познакомились. Дик на меня глядит и говорит: ты какой-то фантастический баран, таких не бывает. Я ему свой герб показываю, мол, все понял? Тут он почему-то решил, что Кэрол плохая хозяйка и начал ее отчитывать. Она в слезы. Я ему говорю: ты или заткнись, или уходи, а то ведь помогу. Дик глазами хлопает: мальчик, ты знаешь, кто я? Отвечаю: нет, а что, от этого зависит мое поведение? Я не смогу выкинуть тебя из моего дома? Еще как смогу. Почему-то после этого Дик на моей территории мне не хамил никогда. Он даже после развода позвонил и спросил, в чем дело. Я объяснил. Он сказал, что я негодяй — именно этими словами, — и на этом все кончилось. А все Четыре Университета мне потом еще несколько лет рассказывали, что Дик за развод с его внучкой меня живьем похоронит. Вот-вот похоронит, да, момент выбирает.
— Да уж, любишь ты все необычное, — протянул Патрик, и мне не понравился его тон.
— Люблю, — ответил Август так, что стало понятно: он тоже заподозрил неладное.
— Тогда только обрадуешься тому, что скажу.
Патрик чуть отодвинулся от стола, налил себе пива.
— Ты же свалился на меня сюрпризом? Я не ждал тебя так рано. Думал, ты отсигналишь с «Абигайль». От тебя ни слуху ни духу, а у меня на руках восемь приговоренных к смерти, и надо что-то делать. Собственно, ты уже знаешь, какого рода предложение я сделал Делле. Меня, конечно, поняли неправильно, но это значения не имело. Важно, что это был единственный способ отменить казнь. Что Хесс пошел ва-банк, я не знал, но ты не думай, что я настолько плох, я бы успел предотвратить. Что получилось в результате? А получилось, что я теперь нифига не могу просто взять и отпустить пленников. Видишь ли, я царь, и меня не поймут, если я не настою на своем. Вот если бы ты предупредил, что будешь со дня на день, я бы спокойно ждал и не форсировал события. А сейчас отступать поздно.
Август посерьезнел. Патрик посмотрел на меня, потом на него, улыбнулся беспечно. Сомневаюсь, что он хоть кого-то мог обмануть своим беззаботным оскалом.
— Поэтому Делла со всеми пленниками с сегодняшнего вечера будет жить в моем шатре. Можешь приставить к ней терминаторов, я не против, заодно меня поохраняют. Теоретически я обязан отпустить ее через три года, но это — именно отпустить. Полная свобода. А подарить кому-либо, чтобы доказать свое расположение, смогу хоть через сутки. Так вот, Август: мы уничтожаем банду, возвращаем Мать Чудес, и я от великой радости дарю тебе Деллу. Поскольку она не рабыня и не слуга, а ты не царь, подарить тебе ее я могу только в жены.
— Та-ак, — пробормотал Август.
Я подобралась. Внутри стало кисло. Могли бы без меня эти вопросы обсудить, не хочу я слышать, как Август станет объяснять, почему он не может этого сделать…
— А индейская свадьба, небось, похуже даже, чем шотландская? — мрачно спросил Август.
— Да ну! — отмахнулся Патрик. — Не, ну понятно, что из уважения к тебе я обязан устроить праздник. Так что полный чин. Трое суток веселья. Пиры, танцы, тамтамы, ночные костры, а днем охота, рыбалка — все по обычаю.
Август внимательно и тяжело посмотрел на меня. Меня к тому моменту было очень мало, я давно превратилась в мебель, ну вот такую мебель с ушами, ничего больше.
— Но это чистой воды ритуал, без обязательств? — уточнил он.
— Да как тебе сказать? — Патрик усмехнулся. — Я же царь. Я тебе дарю жену. Соответственно, об этом будет указ.
Август не застонал. Он даже в лице не переменился. Он просто протянул руку, взял стакан и налил себе пива. Отпил сразу половину.
Для федерального закона индейская свадьба не больше чем ролевая игра, но это пока к игре не примешивается большая политика. Царский указ — та самая политика. Мы тут дурака поваляем, а Земля возьмет да указ признает. Со всеми вытекающими для нас последствиями.
— Могу водки предложить, — глумливо заметил Патрик.
— Зачем? — удивился Август. — Я пить хочу. Вода кончилась, надо везти с яхты. А вашу воду с глистами пейте сами. Альтернатива?..
Патрик отрицательно покачал головой.
— Если тебе надо, чтобы Делла уехала отсюда через месяц-другой — только так.
— Ах уже через месяц, — сказал Август. — Другой.
Патрик пожал плечами:
— Это у вас отлаженные протоколы, самолеты и жизнь как у блохи: медленно скачешь — быстро подыхаешь. Здесь народ живет обстоятельно и вдумчиво. И ритуалам придает такое значение, какое не придает жизни и смерти. Язычники. Считай сам. У нас в плане: уничтожить банду, вернуть Мать Чудес, дальше будут праздники в честь ее возвращения — так и быть, пока во временном храме, потому что отвезти ее в храм быстро можно только на вашей технике, а по нашим понятиям надо на кобылах, потом морем на плотах, потом на человеческой тяге. Но этим я вас мучить уже не буду. Да, на празднике, видимо, казнят Хесса.
— Надеюсь, нам присутствовать не обязательно, — сказал Август.
— Была идея казнить его вашими руками, но от нее отказались. Там старики сейчас головы ломают. Преступление уж больно для нас необычное. Пока склоняются к двум вариантам: другие старейшины закопают его живьем под временным алтарем, или старухи задушат его. Я сказал, что даже в обсуждении не участвую. Да, он мой дед. Но он оскорбил и унизил весь народ. Пусть народ и решает, как с ним поступить.
— Отправить на необитаемый остров с парой рабов — причем тех, какие сами захотят за ним пойти, — сказала я.
Патрик уставился на меня с интересом.
— Вы ж развивающаяся культура, — напомнила я. — У вас все общественные отношения, фактически, еще родоплеменные. Для вас самым страшным наказанием будет не смерть, а изгнание.
— Вечный Жид, — сказал Август. — Тоже неплохо.
— Какие экзотические у вас, колдунов, проскакивают идеи, — уважительно-иронично сказал Патрик. — Кстати, передам старикам. Авторство укажу, само собой.
— Чтобы Хесс точно знал, кого ему проклинать? — парировала я.
— А ему не скажут. У нас это не принято. Так вот, после всего начнется подготовка к свадьбе. За неделю не управимся, даже не мечтайте. Потому что для полного чина нужно все новое. Шатры для пира и для молодых делаются строго из шкур тех животных, которых убили после объявления помолвки. Мебель, циновки, одежда, украшения, посуда — все новое. Причем одежду для мужа Делла должна сшить сама. Сама — это в смысле «руками, которые принадлежат ей», то бишь либо своими, либо служанкиными. У нее есть девочка, которая хорошо и шустро шьет, но там ведь еще и отделка… Сама свадьба — трое суток. Я уже говорил, что ничего особенного. Единственное, надо будет добавить шотландского колорита — Делла-то будет считаться моего рода, а ты из другого, нужно, чтобы ты показал свою доблесть и прочие мужские достоинства. Поединков уже не будет, думаю, нет дураков с тобой драться. Стрельба из лука — сугубо прагматичная, на утренней охоте, работа копьем тоже. Дичь нам загонщики организуют. Не знаю, твой киборг по следу ходить умеет? Следовая собачка пригодится, иначе тебе самому придется следы читать. Воинственные танцы — а как же. Что-нибудь простенькое, типа танца на мечах, вполне подойдет. Делле танцевать тоже придется, но только в первый день, ее старухи научат, там легко. Понятно, типично наши заморочки типа постирать мужу одежду, приготовить добычу для пира — это само собой. Но у Деллы есть служанки, помогут. Рыбалка — это для тебя. Я понимаю, конечно, что звездный принц не умеет рыбачить с острогой, но это фигня, легко. Ну и для костра в последнюю ночь тебе надо будет своими руками свалить столетнее дерево. Порубить его на куски и доставить к кострищу можно со слугами. Но самый большой фрагмент должен нести ты. По-хорошему, единственная проблема — у закомплексованных людей могут сдать нервы, начнут ошибаться или истерить. Это позорище, причем гости сами выдумывают, как посмеяться над молодыми. Но у вас обоих нервы железные, так что я исключительно для общего развития говорю. После свадьбы еще благодарственное жертвоприношение по нескольким храмам. Жертвы бескровные, не бойтесь. Тоже где-то неделя. Потом мой отвальный пир, и вы улетаете.
Я слушала и чувствовала, как тают мои надежды быстро вернуться домой. Август, для которого три дня в родном доме в атмосфере свадьбы даже не своей, а сестры, были адом, — на такое не согласится никогда. Этот подвиг ему не по плечу.
— Белого барана не хватает, — флегматично заметил Август. — Для полного счастья. Если только сделать его из меня… А что, волосы укладывать не стану — баран, как есть баран. Наплевать, что не совсем нужной масти.
Патрик хохотнул.
— Вот именно, — кивнул Август. — Патрик, согласиться на этот локальный армагеддец может только настоящий баран.
— Ну как хочешь, — Патрик не возражал. — Меня просто не поймут, если мы в кулуарах выпьем по бокалу шампанского, после чего я выпишу вам указ и вы тихо слиняете. Вы, ребята, успели прославиться. А героев у нас любят.
Август не спеша допил пиво, взял новую бутылку, умело налил себе до краев, не позволив пенной шапке выплеснуться. Патрик удивился.
— Научился, когда в баре работал, — пояснил Август. — Был у меня заскок, решил, что сам себя обеспечить могу. Нашел работу. Причем я за учебу сам платил, у меня стипендии не было. Мне все твердили, что я и месяца не выдержу, я ведь принц, неженка. А я уперся. Сказал, что ровно год — и ровно год продержался.
— Да уж, — Патрик тоже потянулся за пивом. — Мне в универе не до работы было. Я не могу позволить себе получить только одну специальность. Так что я учился на двух факультетах плюс еще брал курсы.
— Видишь ли, Патрик, то, чему ты учился в университете, я прошел еще в школе. Ты-то ходил в школу при посольстве, а я — в классическую британскую. А кое-что я знал еще до школы. Я все-таки принц, меня не в сенаторы прочили, как тебя, а в правители. Несколько специальностей? Ты найди звездного принца, у которого она одна. Вон, у нелюбимого тобой Берга их три, между прочим. А в качестве, например, школьного образования тебя не то что я — Делла с братцем переплюнут. Поэтому я отлично тебя понимаю. Ты вынужден был в университете наверстывать то, что надо было выучить до него.
— Ну ладно, ладно тебе, — Патрик засмеялся, — оскорбился… Сказал бы уж прямо — тебе тошно участвовать в дикарских обрядах. Не участвуй, никаких проблем. И никакой потери лица. Август, ты пойми: я иду тебе навстречу. Мне ребята не мешают. Это ты хочешь забрать пленных, а я объясняю тебе, как это можно сделать. Тебе не нравится. И при чем тут я? Закон суров, но это закон. Во-первых, часть пленных ты можешь забрать хоть завтра — Делла тебе их продаст, например. Они слуги, их нельзя продать без согласия, но что-то, мне кажется, половина с радостью согласится. Насчет Берга вот сомневаюсь… Деллу просто так отпустить не могу. Ее мой народ реально полюбил. Во-вторых, я вообще не понимаю, к чему такая спешка. Ребята могут абсолютно спокойно прожить здесь хоть три года, хоть всю жизнь. Им больше ничего не угрожает. На Саттанге скоро станет дико интересно. Деллу индейцы на руках носить будут, это я гарантирую. Я понимаю, конечно, что она на службе, ей надо рапорт представить… Но что, это твоя забота — обеспечить ей своевременное возвращение? Да для этого вообще не нужно возвращаться. Можно прямо отсюда все уладить. Ты же понимаешь, что статус моей наложницы — это исключительно формальный статус. Хотя если бы кто меня спросил, я бы на ней женился. Индианок я не люблю, я ксенофоб, на землянке мне жениться, само собой, не позволят. Но! Делла прослыла колдуньей, причем завязанной на Мать Чудес. Это, скажу тебе, сильно. Наши старухи — которые на самом деле тут едва ли не влиятельней, чем старики, — уже вслух говорят, что хорошая была бы царица. Но у этого брака есть один существенный минус. Минус зовется Бергом. Берга я попросту убью.
— Я, кстати, не понял, что у тебя к нему за претензии. Вы же дружили.
— Ну да. А потом он угостил мою девчонку сонским портвейном. Я домой прихожу — а он на ней. Причем я понимаю, что она была вообще никакая, она наутро ничего не помнила. Но он-то еще соображал! И глядит на меня, главное, честными глазами: Патер, ты чего, все нормально, ты же все равно ее бросишь, тебе на землянке жениться нельзя, а она сама захотела… Вот за это «сама захотела» я его и не выношу. Конечно, захотела! После литра сонского портвейна! А то он не знает, как действует его пойло! Делла, — он повернулся ко мне, — прости, что вот так все цинично, но имей в виду. Впрочем, у нас будет время поговорить.
Август приподнял бровь. Патрик возмутился:
— А ты чего ждал?! Я обязан буду прийти к ней! Но я культурный, если кто забыл. И чем мы минимум два часа наедине будем заниматься, по-твоему? На луну выть или водку пить? Конечно, разговаривать!
Август потянулся за третьей бутылкой. Я следила за ним уже с ужасом. На Августа слабые напитки действовали даже хуже крепких.
— Делла? — спросил он. — Я не могу принимать такие решения за двоих. Индейские браки — вещь отнюдь не безобидная. Тем более с официальными документами. Тем более, через сутки индейская почта разнесет слух по всей галактике. Ты можешь принять предложение Патрика, прожить три года и вернуться без юридических хвостов. А можешь уехать быстро, но с длинным-предлинным юридическим хвостом. Учитывая, что Патрик отнюдь не простак, каким прикидывается, и что недоговаривает он минимум половину, я бы задумался о брачном договоре. Исключительно на всякий случай.
— Я в курсе, мне Гай уже поведал пару казусов из своей практики, — я старалась говорить бесстрастно. — Что касается прочего — мало данных для взвешенного решения.
Ну не могла же я сказать — идите вы к черту, я хочу домой! Я уже отлично поняла, что в этой компании никто мне не поможет, говорить надо с Диком Монро, причем подальше от Августа с Патриком.
— И да, Патрик, — я позволила себе ироничную улыбку, — я меньше всего хочу оставаться с тобой наедине. Ну не такая я наивная, прости, чтобы поверить в твои чистые намерения — после того, как ты рассказал, чем кончилась твоя дружба с Максом.
— Не вопрос, ты можешь оставить в спальне верную служанку, — согласился Патрик. — Делла, если бы я хотел отомстить Бергу, ты была бы последним моим выбором. Во всех смыслах. Я еще не спятил вот так поступать с капитаном тактической разведки. Так подпоишь девушку, залезешь на нее, а слезешь уже царем-кастратом. Спасибо.
Слишком много слов.
— А пива больше нет? — будничным тоном спросил Август. — Кажется, я выпил последнюю бутылку.
— Как это больше нет? — Патрик удивился, обшарил глазами стол. Пива действительно больше не было. Обернулся, поискал глазами слуг. Естественно, их тоже не было, поскольку он сам и прогнал. — Август, послушай, оно в холодильнике в комнате за моим тронным залом.
— Не боишься? — Август посмотрел на него из-под сонных век. — Я сейчас заблужусь, потеряюсь, буду искать выход полчаса… Как ты думаешь, сколько всего лишнего я буду знать после поисков выхода? Например, вон про того твоего гвардейца? — Август показал глазами на охранника, несшего вахту метрах в пятидесяти от нас.
На того индейца я давно обратила внимание. Лет тридцать пять, для гвардии староват, одежда вроде стандартная, а вот носит он ее странно. Как будто под плащом прячет минимум пистолет. Да и движения у него какие-то негвардейские.
— Тьфу, — засмеялся Патрик и встал. — Сам принесу. Тебе лишь бы царя за пивом послать…
Он ушел.
— Что-то я тоже пива захотела…
Август опустил руку и достал из-под скамьи запотевшую бутылку.
— И сколько их там у тебя? — спросила я, подставляя стакан.
— Еще четыре.
— Гвардеец действительно чудной.
— Он пятнадцать лет прослужил в нашей армии. Конкретно у Лайона Маккинби. Я его знаю, он как-то сопровождал Лайона на очередном парадном выходе.
— Я и гляжу…
— Их тут около тысячи человек. Укомплектованы по самое не могу. Оружие контрабандное, но его много. У Патрика и шесть малых кораблей есть. Да, не новые, но в отличном состоянии. Помнишь, что он сказал? Что успел бы предотвратить казнь. Думаю, это правда.
— А чего он тогда телился?
— Вот именно. Патрик хотел чужими руками избавиться от деда. Самому как-то неловко. Дел, мне стыдно, что он развел меня, но уже поздно. Они с Бергом два сапога пара. Черт с ним, я сам виноват, что подставился…
Я вздохнула и махом опорожнила стакан. В голове не зашумело, зато желудок возмутился. Я быстро перевела взгляд на лес за лагерем, пережидая тошноту.
— Ну да, и я тоже сама виновата. Могла бы отказаться лететь сюда. Послушала бы умных и осторожных людей. А я не послушала. За что и получу три года комфортабельной индейской тюрьмы. Ах-ах, какая честь, царская наложница. Колдунья, етить ее. Все старухи уважают. Даже царицей можно заделаться. Я сплю и вижу, чтоб кем-нибудь этаким заделаться. Княгиней Сонно не вышло, так я царицей Саттанга стану. Пусть мне одноклассницы завидуют, да-да.
— Насколько я тебя знаю, такой тон означает, что ты готова предпринять феерическую глупость.
Я промолчала.
— Надеешься, что Дик поможет? — уточнил Август. — Не сомневаюсь. Он с радостью устроит побег и тебе, и твоим спутникам. Что дальше?
— Дальше не мое дело. У меня есть командование, пусть оно и решает.
— Тогда я скажу. Берг с компанией идет под суд за недонесение о готовящемся преступлении, за порчу казенного имущества, за побег с места службы и за вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Джейн Ивер отправляется в камеру как важная свидетельница, а то и как соучастница по делу о банде. Ты с Таном идешь под суд за нарушение приказа командующего округом, за самовольное пересечение границы суверенного государства, оставление места службы, вмешательство во внутренние дела суверенного государства и похищение подданной царя Саттанга — Моники. Моника возвращается к отцу. Свободу обретает только Гай Верона. Дик Монро получает обвинение в нелегальном пересечении границы и похищении подданной царя Саттанга.
Блин.
— Это уже точно?
— Абсолютно. У Патрика голова кружится от успеха, он готов пойти ва-банк. Ты представь, что чувствует дипломированный политолог, который про государственные перевороты все знает в теории — и тут ему удался реальный путч, да еще так легко и красиво. Он сейчас думает только об одном: как бы захапать побольше, пока карта сама идет в руки.
— А если играть по правилам Патрика?
— Тогда часть людей получает индульгенции. Нет никакого похищения, нелегального пересечения границы и вмешательства во внутренние дела. Вместо этого Моника получает разрешение покинуть страну, вы становитесь консультантами индейского царя, прибывшими сюда по его приглашению, Джейн Ивер дает показания мне, что лишает федералов и контрразведку оснований для заключения ее в камеру. Они всего лишь допросят ее второй раз. И очень вежливо. Остаются только чисто военные преступления. Тут за вас будет ходатайствовать посол Саттанга, учитывая ваши несомненные заслуги, так что Берг поедет служить на Тварь, Рафферти, видимо, с ним, остальным предложат по завершении контракта уйти на гражданку. По-хорошему. У тебя контракта не было, разовая миссия, ну и положение моего ассистента сыграет на руку.
— При побеге — не сыграет?
— При вашем побеге, Делла, я теряю лицензию, а специальная комиссия занимается расследованием правомочности моих действий. Соответственно, все мои материалы будут свидетельствовать против вас, а не в вашу пользу.
— Здорово. Неожиданно. Я думала о Патрике лучше, но, в принципе, мы ему не родня, с чего бы ему жалеть нас. Опять же, к Максу есть претензии…
— Делла, — Август покачал головой, — Саттанг, конечно, недоразвитое государство, не государство, а насмешка. Но вот царь у него — очень современный. И, сволочь, хитрый. А свою родину любит. Ему нужны кредиты, ему нужны инвестиции, ему нужно политическое благоприятствование. Он понимает, что, если не пойти на крайние меры, Земля беззастенчиво влепит ему свою военную базу прямо в систему. Причем именно туда, где он планировал развернуть транспортный узел. Это единственное реально удобное место в округе, и за него, конечно, будет драка. Никаких особенных рычагов влияния на Землю у него нет. Да, посол — родная мать, светская львица, дружит со всеми дамами Сената. И что? Она для сенаторш — экзотическая игрушка, не более того. Да, его отец — из династии младших принцев, сам младший сын. Понятно, что поддержка этнически русских кланов будет, но, что называется, «в разумных пределах». Денег под эту поддержку Патрик не получит. А ему не хочется кредит на общих основаниях. На него с неба свалилось три потенциальных инвестора и к тому же политических союзника. Берг, я и Монро. Берг, конечно, выкинул номер с этой сменой фамилии, но и его родня, и его связи никуда не делись. А еще никуда не делся его финансовый гений. Осталось только заинтересовать нас и расположить к сотрудничеству. Можно по-хорошему, а можно по-плохому. В разумных, опять же, пределах по-плохому. Поэтому Патрик сделает из тебя то, что у евразийских народов в Средние века называлось «аманат». Ты будешь не наложницей, а заложницей. Твоих спутников, не сомневаюсь, мне действительно позволят забрать — а кому они тут нужны? Но не все согласятся. Берг, естественно, при таких раскладах никуда не поедет, он останется здесь, и тем самым предоставит Патрику практически в бесплатное пользование свой талант финансиста. Дик Монро нипочем тебя не бросит. Ну и мне деваться будет некуда. Даже если не брать в расчет тебя, Валери позвонит моей матери и спросит, почему я бросил Макса на дикой планете. В конце концов, кредит — это не грабеж, и вкладывать в государство всегда выгодно. Кстати, не забывай, что твой брат тоже принц и владеет планетой, окруженной сходной аномалией, и притом имеет возможность готовить специалистов для управления этой аномалией. Понятно, что Патрику таких специалистов дадут. Но на каких условиях? На условиях, при которых вокруг центра управления образуется фактически анклав Земли? Ему этого не надо. Ему нужны свои собственные специалисты.
— Так. А третий вариант? С индейской свадьбой?
— Тогда ты сможешь покинуть Саттанг самое большое через месяц-два. Но… Патрик не зря указал, что может подарить тебя кому-то в знак великого расположения. Не сомневаюсь, что после возвращения Матери Чудес он скажет: этого мало. Вернув реликвию, Земля загладила оскорбление, но и только. Не повод быть благодарным. У него большие планы, Делла. И его можно понять. Поэтому, чтобы забрать тебя, мне, Дику Монро и твоему брату — а может быть, и тебе, — придется подписать какие-либо обязывающие к сотрудничеству документы. Он ничего не теряет при любом раскладе.
— И ты считаешь, что вариант, при котором я остаюсь заложницей, лучший.
— Давай обсудим.
— Давай.
— По деньгам он как бы не самый легкий. Да, Патрик старается манипулировать нами, но и мы имеем рычаг влияния на него. В частности, на его месте я бы поопасался недооценивать тебя. Как бы то ни было, ты — кадровый разведчик. Оставаясь на Саттанге, ты автоматом превращаешься в нашего резидента. Уверен, что командование обрадуется такому шансу — без усилий всадить резидента в точку, которая максимум через год станет ключевой. Ты ведь хотела вернуться в профессию? Этот вариант куда лучше места в штабе любого округа. Не сомневаюсь, что командование предложит тебе трехгодичный контракт. Ты из этой точки будешь контролировать все тылы — Эльдорадо, Куашнару, даже Шанхай. Полагаю, что работа покажется тебе безумно интересной, а о ее важности не стоит даже упоминать. Бергу, как я уже говорил, позволят остаться с тобой, то есть у тебя хорошие шансы восстановить семью. Да, я знаю, Ида. Поверь мне, проблемы Иды в действительности не существует. Я могу предложить только одну версию, почему Берг ее терпит — видимо, имеет место шантаж. Но если будет договор с Патриком, Иду моментально нейтрализуют. Это не помешает Бергу с Патриком вспомнить старые обиды и подраться, но потом они помирятся, выпьют пива, выпьют водки и им придет в голову, что будет очень остроумно и вполне гуманно выдать Иду замуж в глухую индейскую деревню. Как по мне — это то, чего она заслуживает… Остальным пленным компенсируют ущерб и с соблюдением внешних приличий — то, что здесь называют «законом», — отправят по домам. В репутационном смысле этот вариант выигрышный для всех. То есть, если тебе важно внешнее одобрение, — ты его получишь. Поскольку такое решение выгодно государству.
— Ты забыл про себя.
Август кивнул.
— Да. Я единственный, кто в этом случае несет потери. И ты, и Берг, и даже Монро — вы зависите от расположения к вам общества. Вам нужно делать карьеру, вам нужно сохранять достигнутое. Мне — уже нет. Я добился, чего хотел, а хотел я независимости. Меня невозможно заставить делать то, чего я не хочу. Но у меня есть слабое место, и Патрик его знает. Правда, если он вздумает поиграть на моей слабости, я дам асимметричный ответ… Видишь ли, мне достаточно открыть Кларион для свободного заселения. Не поэтапного, а свободного. То есть я откажусь от членства в Золотом Фонде. Да, на меня наложат санкции, будут крутые штрафы, но отобрать-то Кларион у меня не могут! Возможно, мне придется заплатить штраф, равный цене планеты при покупке. Но со стороны Сената это будет уже истерика от бессилия. Потому что Кларион слишком привлекателен. В галактике моментально изменится схема отношений, и максимум через год разразится чудовищный политический кризис — просто потому, что Земля потеряет девяносто процентов своего значения. Она превратится в музей. В университетскую планету в лучшем случае. На этом фоне Саттанг и даже диссида уже никого волновать не будут. Все силы оттянет на себя Кларион. На одних частных кредитах Саттанг не поднимешь. А государству будет не до него еще лет пятнадцать. Более того — очень сильно изменится мой статус, поскольку у меня в собственности окажется фактическая столица галактики. Патрик это понимает и сильно давить на меня опасается. Ему просто очень хочется, раз представился такой случай, получить по максимуму — столько, сколько я готов дать. Деньги и оборудование это очень хорошо, но гораздо важнее связи, а главный ресурс — люди. Поэтому он так вцепился в тебя. Основной план — оставить тебя здесь, привязав таким образом к Саттангу кучу полезного и компетентного народу. А альтернативный — чертова свадьба. Видишь ли, у независимости то преимущество, что мои личные запросы так же важны, как и деловые аргументы. Вот так я себя поставил. Патрик отлично знает, насколько мне претят все ритуалы вокруг частной жизни. Я абсолютно уверен, что никакой необходимости в индейской свадьбе нет. Патрик это выдумал на ходу. Как и подробное описание ритуала, от которого у нас с тобой вытянулись лица. Выдумал с единственной целью: показать, что открыт для компромисса. Мол, если мне категорически не по нутру его планы, он готов уступить, но вот на таких условиях. Условие, как он знает, неприемлемое для меня, так что это ложная альтернатива. Но у меня уже не будет того аргумента, что людям не оставили выбора. Фактически, этого выбора их лишаю я сам, а он вроде как готов был всех отпустить.
— И обсуждать тут нечего…
— Ну почему? Могу добавить, что при варианте свадьбы ты, скорей всего, теряешь шансы вернуться в профессию на том уровне, которого достойна. Берг вместо должности финансового советника поедет служить на Тварь, потеряв еще и комфортную базу, где он служил раньше. Плюс мы с тобой получаем длиннющие юридические и репутационные хвосты. В глазах общества — а его мнение для тебя существенно, — ты окажешься моей любовницей, потому что у нас индейский брак приравнивается даже не к помолвке, а к вечеринке, на которой двоих застали за интересным занятием.
— Пф. Можно подумать, меня раньше считали кем-то иным.
— Да? — Август удивился. — У меня другие данные.
— И какие?
— Большинство тех девушек, которые имели на меня определенные виды, считали тебя главной угрозой. Ты отлично меня знаешь, а я отношусь к тебе отнюдь не как к прислуге. Скорей как к партнеру. Будь ты старой и толстой, перед тобой бы лебезили, но ты очень молода и вызывающе красива. К тому же держишься в моем доме как полновластная хозяйка, а я не возражаю.
Я скосила на него глаза. Август подпер щеку кулаком, повернувшись ко мне. Солнце заиграло на его золотых ресницах, и я впервые увидела, насколько они длинные.
— Черт, сейчас Патрик придет, а мы так ни о чем и не договорились.
— Не придет. Мне Дик Монро письмо прислал, с вопросом, где он может найти Патера для доверительной конструктивной беседы. И если не сложно, не могу ли я прислать царя в ту уютную комнатку за тронным залом, где Дик нашел полный холодильник пива?
Я подавилась смешком.
— После чего осталось только незаметно убрать бутылки со стола и послать царя за пивом. Думаю, еще полчаса на разговор у нас есть.
— Тогда я, пожалуй, схожу проблююсь.
— Делла, — укоризненно сказал Август, — ну что за выражения!
— Какие есть. Я, по-моему, подцепила кишечную инфекцию, потому что тошнит меня уже от всего.
— Скоро должен прибыть медицинский транспорт с «Абигайль». Я вызвал еще с дороги. Потерпишь?
— А есть варианты? Ничего, справлюсь.
Я быстро забежала в шатер, в отведенную для слуг комнатку. К счастью, все горшки были чистыми, и нашелся даже кувшин с водой. Вспомнила, что Август считает местную воду зараженной. Глистов тут не было, это он загнул, но это не означает, что нет вообще никаких паразитов.
Когда я заразилась? По всему выходит, что еще в храме. Там был ручей, я пила из него. Странно, что не заразился никто, кроме меня. Еще бы знать, каков инкубационный период у этой дряни… А самая беда, что микрофлора Саттанга почти не изучена, лекарств нет, в общем, сдохну не на колу, так на горшке.
Я вернулась на веранду, там никого не было. Но через несколько секунд из-за угла шатра вышел Август с чуть покрасневшими глазами и мокрым лицом.
— Надеюсь, ты-то не отравился, — сказала я.
— Нет, просто решил, что мне нужна ясная голова. Не беспокойся. Ты, наверное, хочешь чаю? Сейчас нам термос принесут.
Какая трогательная забота, подумала я. Уселась на скамью. Пледики, вон, носит, чтоб я сидела на мягком. Чаем поит. Собственными руками мыл меня. Золота уже пару горстей точно местным отсыпал. Правда, оно в счет моего гонорара, но ведь его еще надо было купить. И все для того, чтобы я не думала о нем плохо, когда он бросит меня здесь.
Да что за чушь?! Не может быть, не таков Август. Он никогда не бросал меня в беде. Если бы не он, я так и сидела бы в управлении полиции на Большом Йорке. А я вновь капитан разведки, я на миссии, и всего этого без Августа не было бы. Теперь я злюсь, да, и приписываю ему море недостатков, но кто в этом виноват? Вот именно. Мне просто непереносимо думать, что я сама.
Август едва заметно шевельнул головой — значит, у него звякнул чип, — выщелкнул из рукава виртуальный монитор, внимательно рассмотрел то, что ему прислали. Поднял глаза к небу, точней, к навесу, поморгал, как будто прикидывал в уме что-то. Сложил монитор. Налил мне чаю с лимоном, подал чашку. И себе налил. Отхлебнул.
— Делла, два вопроса. Ты помнишь о своей присяге? И второй: ты доверяешь мне?
Я похлопала глазами. Глотнула из чашки. Вкусно. Судя по сочетанию вопросов, Август в своем репертуаре. Гениальные мозги включились и заработали.
— На оба — да.
— Тогда делай все, что я скажу.
— Ясно. Какие новости?
— Кое-что изменилось. Я попросил Криса проверить одно предположение. Оно оказалось правильным. Теперь все зависит от Дика Монро.
Вернулся Патрик в сопровождении Дика. Патрик был уже слегка бухой, а Дик только чуток порозовел. Оба выглядели чрезвычайно довольными собой. Плюхнулись напротив нас, Патрик уставился на пустые бутылки, сосчитал их взглядом, потом равнодушно пожал плечами: мол, я не готов думать об этом. Вслед за ними двое рабов приволокли еще два ящика пива. Дик налил себе, вальяжно откинулся на спинку скамьи, положил ногу на ногу и приготовился отдыхать.
— Хороший денек, — сказал Патрик, отпивая. — Через год на Саттанге будет современный космодром на тридцать столов. Отлично.
— Слушай, а я одного не понял, — удивился Август. — Саттанг же отказался ратифицировать договор о продаже земли гражданам других государств. И что, ты уломал Дика вложиться в твою планету, где нет закона, одни понятия, не продав ему землю?! Не верю.
Дик едва заметно усмехнулся. Победоносно. А вот Август удивился явно неестественно.
— Ратифицируем, — кивнул Патрик. — Я и так собирался это сделать. Матери я уже сказал. В принципе, она и без того идею поддерживала. Все упиралось в стариков. Но тут уже зависит от нас. Вернем Мать Чудес — старики подпишут все, что надо.
— И кто будет собственником земли?
— Исходно — я. Но с обязательством разделить землю между крупными родами… Август, это все давно продумано. Понятно, что ключевые зоны я оставлю за собой. Не хочешь купить кусочек Саттанга? Под виллу на берегу девственного моря?
— Спасибо. Ты забыл, что мне принадлежит Кларион. Целиком.
— Блин. Забыл. Только не про Кларион, а про то, что ты шуток не понимаешь. Шутил я, шутил! На самом деле я хотел сказать: если ты не передумал заняться инвестициями…
— Это ты о чем?
— Кто-то предлагал помощь.
— Да? Я предлагал кредит, чисто по-дружески. Делать мне больше нечего, как заниматься инвестициями на Саттанге.
— Я так и думал.
— Было бы странно, если б не думал. С какой стати я буду тебе помогать? Мне нужна Делла.
— Я тебе сказал, как ты можешь ее получить.
— То бишь ты планируешь взять шесть лярдов под четыре процента годовых в виде выкупа за невесту? Причем даже не по нашему законодательству? Наглец.
— Царь, — Патрик пожал плечами, — обязан. К тому же, как ты верно заметил, я беру не навсегда, а в кредит. А что до вашего законодательства, так вы совершеннолетние, без меня разберетесь. Я хочу одного: чтобы все выглядело прилично с точки зрения народа. Мне с этим народом еще работать и работать. Народ-то отличный, ты сам сказал.
— О'ке-ей, — протянул Август. — С выкупом определились. А что насчет приданого?
Патрик опешил. Даже склонил голову, внимательно глядя на Августа.
— Не понял. Маккинби, ты решил все-таки жениться, что ли? Ты же сам сказал — на это согласится только феерический баран.
Мне очень захотелось рассмеяться. И даже сплясать на радостях.
— А я, по-твоему, кто? Патрик, я тебе раз пять намекнул, да чего там намекнул, сообщил открытым текстом, что я — ба-ран. Упертый шотландский баран. Титулованный по самое не могу. Менталитет соответствующий. Я сказал, что Делла улетит со мной. Она улетит со мной. Любой ценой.
— И ты в натуре выплатишь шесть лярдов за невесту?!
— Патрик, тебе объяснить кое-что? Не вопрос. За мной стоят двадцать девять планет и четвертое по состоянию семейство мира. В десятке влиятельнейших кланов моя семья соседствует с императорской династией Шанхая. Ты — внук предателя и потенциальный родоначальник индейских царей Шумовых. Ты вообще первый в своем роду, потому что род Хесса прервался по мужской линии. Все, чем ты владеешь, — это Саттанг, на котором не узаконены имущественные права на землю, то есть ты и продать ничего толком не можешь. Плюс некоторое количество денег на счету и расположение династии Шумовых, которая особым влиянием похвастаться не может. Ты хочешь, чтобы я уважил твои права хозяина? Отлично. Тогда я тебе скажу, на каких условиях я это сделаю. У тебя выбор из следующих вариантов. Первый: ты просто отпускаешь всех пленных. Не отпустишь — я тебя обвиняю в насильственном удержании граждан Земли. Обвиняю публично, на всю галактику. Возможно, ты подашь встречный иск и потом выиграешь суд. Только ты не сможешь защититься от диверсионных групп, которые просто выкрадут всех. Ну и сама по себе история с удержанием пленных не повысит твой рейтинг, мягко говоря. Ты получишь массу неприятностей со всех сторон. Твой отец рискует потерять службу. Твоя мать — расположение сенатских дам. А с тобой не будут работать крупные инвесторы, потому что никому не надо ссориться с принцами.
Патрик покосился на Дика. Дик величественно повел дланью:
— Само собой. Космодром на Саттанге не стоит потери выгодных контрактов в первом и втором радиусе. Я построю космодром на этом же маршруте, но на территории Куашнары. Да, это будет дороже. Зато насколько меньше риски…
Патрик ехидно хмыкнул:
— Ну ты даешь, Август. Такие угрозы… Дел, а сильно он тебя любит!
— Повезло мне, — согласилась я и уставилась на него веселыми глазами.
— Второй вариант. Ты подписываешь все приглашения, письма, обращения и так далее, какие я тебе дам и какие мне нужны, чтобы избавить бывших твоих пленных от неприятностей на нашей стороне. Потом ты всех отпускаешь. За это ты получаешь кредит от меня на обещанных условиях, плюс я никак не вмешиваюсь в твои отношения с инвесторами.
— Уже лучше, — сказал Патрик. — Прости, важный момент: а банда? А Мать Чудес?
— Твои проблемы. У тебя есть и армия, пусть небольшая, и оружие, и корабли. Справишься.
— Вот так вот, — Патрик дернул бровью. — Это все?
— Нет. Третий вариант. В дополнение ко второму — то есть со всеми письмами, — ты публично признаешь Деллу не наложницей, а, скажем, названой сестрой. Ну, Духи тебе во сне сказали, что так будет прилично. Ты кладешь ей достойное приданое. Приданое, заметь, достойное царской сестры, а не сиротки. Кусок земли. Где-нибудь сто на сто. И объявляешь, что отдашь ее руку только лучшему из женихов, который и подвиг в ее честь совершит, и выкуп за нее заплатит, все как положено. Все очень красиво. Вот тут я уничтожаю банду и являю свету Мать Чудес. Ты в аховом восторге отдаешь мне руку своей названой сестры. Я выплачиваю тебе выкуп, ты передаешь мне приданое сестры и назначаешь свадьбу. На свадьбе Делла не танцует никаких индейских танцев. Она не шьет мне индейских тряпок, потому что я ношу килт. Хочешь увидеть меня в индейском барахле? Не вопрос. Но ты будешь голым и босым, тогда я соглашусь. Кроме того, ты командируешь Делле пятьдесят баб в помощь по хозяйству. Делла готовит еду только для меня. Она может из своих рук обнести самых почетных гостей, но и только. Так и быть, если она не против, можно сшить для нее индейское свадебное платье, они вроде неплохо выглядят. Если она умеет шить, я соглашусь на обычную рубашку под килт, но не более того. После чего мы совершаем торжественный вояж по храмам, где не приносим никаких жертв на алтарь, но подаем на благотворительность. Мы, извини, христиане, тут уступок не будет. Потом мы расстаемся со слезами на глазах и клянясь в вечной дружбе. Что ты имеешь за это? Ты имеешь шесть лярдов под смешные проценты за кусок земли сто на сто. Выбор за тобой — либо ты через двадцать пять лет возвращаешь деньги из расчета четыре процента годовых, плюс оплата всего, что я сочту нужным там построить, а я тебе землю со всеми постройками, либо ты остаешься с деньгами, я с куском Саттанга. Ты имеешь мою поддержку в своих контактах с земными кредиторами и инвесторами. Я даже подскажу, как говорить с Бергом, чтобы он захотел консультировать тебя в финансовых вопросах. Наконец, я оказываю посильную помощь, когда в Сенате будет рассматриваться вопрос о статусе малой национальности для этнических индейцев с нашим гражданством. Но это, правда, уже за отдельные услуги. Скажем так, некоторые выгодные проекты ты отдашь только людям, которых рекомендую я.
— Как привлекательно. Я даже хочу верить. Один вопрос: и какой же кусок земли ты считаешь достойным моей названой сестры, точней, твоей светлости?
Тут я заметила, что улыбка Дика, с которой тот наблюдал за происходящим, стала поистине дьявольской. Старый пройдоха явно наслаждался диалогом между герцогом Кларийским и царем Саттанга. Хотела бы я посмотреть, как он сам ведет переговоры.
— Я догадываюсь, что именно тот, на котором находится храм Матери Чудес, — сам себе ответил Патрик. — Единственная точка, которая может заинтересовать человека вроде тебя. Приводной маяк Чужих, под храмом центр управления аномалией… ага? Только его там нет. Я посылал уже людей искать. Мне есть на чем послать, это ты прав. Но у меня не было времени хорошо искать.
— Патрик, я похож на идиота? — удивился Август. — Хорошо, хорошо. Я похож на тебя? Зачем мне просить явно невыполнимого? Храм — святыня, если его отдадут чужакам, авторитету царя конец, будет переворот, договоренности расторгнуты. И я останусь без доступа к земле и без денег. Так? Так.
— Тогда о чем речь?
— О куске, который рядом.
— Но все-таки там.
— Священная земля — это радиус пяти километров. Я верно помню? Храм расположен в ложбине, похожей на кальдеру древнего вулкана, но это не вулкан. К западу, километрах в десяти, течет река. Меня интересует кусок, который западнее реки. И до моря. Северную границу отсчитываем от длинного озера. На юге плато, оно мне нужно целиком.
— Хм. И что в том куске такого хорошего, чтобы за него выложить шесть лярдов?
Ах, вот мы как уже заговорили, подумала я. Как быстро все меняется. Еще недавно земля была залогом под кредит, а сейчас Патрик ее фактически продает. Не вернет он деньги, и Август вроде не против.
— Ничего там хорошего, кроме возможности построить шикарный маленький космодром, частный, и того, что через двадцать пять лет вся округа храма будет самой дорогой землей на Саттанге. Этот шестерик у меня не последний, могу вложить на будущее. Думай.
— Завтра, — сказал Патрик. — Я пошлю ребят с аппаратурой. Сдается мне, ты врешь. Есть там что-то хорошее. Пусть посмотрят. А то вдруг месторождение чего-нибудь важного, что стоит явно больше шестерика.
— На куске в сто на сто? — вмешался Дик. — Патрик, если найдешь, скажи мне. Я куплю соседний участок того же размера. За разумную цену. Участок сам выберу. Ты, кстати, не хмыкай. Тебе, чтобы вести разработку, надо сначала вложить. А вкладывать нечего. Так что продавай, поднимай планету, а к тому моменту, как тебе понадобятся те источники, ты сможешь уже разрабатывать систему.
— Какие все умные, — только и сказал Патрик. — Откуда такое ощущение, будто меня обдирают, как липку?
— Да ты что! — возмутился Дик. — Как можно? Мы же друзья.
И уставился на царя честными-пречестными глазами.

* * *

…Вечером, после зубодробительно традиционной церемонии, я валялась на койке в палатке Августа и мечтала сдохнуть. Сил не было совсем. Меня уже даже не радовало, что из наложницы я превратилась в сестричку царя.
Саттанг снова обернулся ко мне неожиданной гранью. Я летела на планету, где в лесах жили дикие люди, а правил вчерашний студент-отличник, славный парень. Я прилетела на планету, где в лесах жили приличные люди, дикие роились вокруг местной пародии на правительство, а на троне сидел юный, но состоявшийся алкоголик. А сейчас я была на планете, которой правил тот еще стервец, умело притворявшийся и студентом-отличником, и алкоголиком, а люди — люди были хорошие, просто врать не умели и защищаться от лжи им в голову не приходило.
По палатке ходил Дик Монро, выглядевший фантасмагорично в своем элегантном костюме среди предметов армейского обихода. Дик прихлебывал отличный кофе и болтал с Августом.
— Маккинби, я начинаю тобой гордиться.
— Ну спасибо.
— Ты красиво поставил на место засранца. А он ведь мне еще и похвастался, как крутенько побеседовал с тобой. Я даже и не знал, что ответить. Потрясающая наивность. А что за секрет у этого куска земли?
— Никаких секретов.
— Маккинби, брось. Конечно, историю ты представил в весьма романтическом свете, да и Делла тебе подыгрывает, но мне-то врать не нужно. Я тебя знаю. Ты не будешь торговаться за женщину. Ты будешь решать проблему силовыми методами. А раз начал торговаться, то исходно держал в уме другой интерес. Ну что тебе, жалко? Я просто куплю землю рядом. Хотя, конечно, уже за адекватные деньги.
— Тысяча километров на северо-восток, — лаконично сказал Август. — Там было что-то из радиоактивных элементов.
— А на том куске?
— Там чепуха. Есть серебро, на шельфе есть нефть и газ. Больше, в принципе, ничего.
— И что, дело в космодроме? Я карту глянул, место хорошее.
— Можно сказать и так.
— Ну мне-то не ври, а? Тебе один умный дяденька посоветовал купить у дурака кусок земли под космодром. Потом государство у тебя ее выкупит. И устроит там вместо шикарного космодрома шикарную военную базу. На том плато можно единовременно высадить всю армию, которая нужна для оккупации Саттанга. Есть собственные источники воды — река, озеро, — можно в теории поставить ядерную электростанцию. Есть горючка. Можно даже курорт для военнослужащих устроить, пляж-то тоже свой. А нам, само собой, куда выгодней иметь базу прямо на Саттанге, чем в системе. Тем более — в непосредственной близости от маяка Чужих. Верно? Одно замечание, Маккинби. Вот это все стоит четверть лярда. Не шесть. Тебе никто не компенсирует затраты. Хотя, допускаю, что Сенат пойдет на уступки по Клариону. В принципе, да, смысл есть, ты же на Кларионе за два года все убытки восполнишь.
— Дик, уймись, — попросил Август. — У меня на руках восемь человек, из которых шестеро рискуют получить пожизненные срока за измену, которую они не совершали. Все потому, что один идиот захотел денег и убежища в Эльдорадо, другой захотел власти у себя дома, третий захотел избавиться от второго, не зная про первого. В результате пострадали восемь неповинных людей. Кое-кого из этих восьмерых я проучил бы с удовольствием, и еще проучу, к кому-то я равнодушен, а кое-кого мне жалко.
— Да-да. Я должен верить, что ты выкупил восемь человек и кусок никчемной земли за шесть лярдов.
— Могу себе позволить.
Дик желчно засмеялся:
— Хороший ответ. Главное, и не поспоришь. Кстати, насчет людей. Ты ведь Гая Верону нашел. И молчишь.
— Дик, я могу его позвать, не вопрос. Но мой тебе совет — оставь его в покое.
— А ты позови.
Август ушел. Дик походил еще и остановился около меня.
— Я начинаю верить, что ты колдунья. Веревки же вьешь из этого барана, причем не состригая шерсти.
— Дик, — я с трудом повернулась на бок, — ты знаешь его не хуже меня. Будь дело во мне, он вел бы себя не так. Я бы получила выволочку за нарушение инструкций и невыполнение прямого приказа, штраф и прочие прелести, зато уже была бы на пути домой. А он до сих пор мне слова строгого не сказал. Это-то меня и настораживает.
— Значит, игра впереди, — Дик пожал плечами.
Август вернулся с Гаем Вероной. Дик уставился на Гая гневно, обвиняюще, но тот даже не смутился:
— Ричард, мне, конечно, сказали. Я очень рад, что у Кэрол растет дочка, рад, что она наша общая, от отцовства не отказываюсь. Я никуда не сбегал, не прятался, бояться мне нечего. Мы с Кэрол поссорились, когда она сама еще не знала о беременности. А я, чтобы переключиться, взялся за одну работу на периферии. По ходу дела сообразил, что работенка гнилая, отказался, очнулся в трюме. Меня выставили здесь на рабском рынке. Купил сначала какой-то местный фермер, ну а какой из меня батрак? Хорошо, хоть не помер. Потом он продал меня лесному вождю. Вождь оказался умным мужиком. У него росла странная дочка, в деревне ее дурочкой считали, вождь и решил ее отправить на Землю. Моя задача была — научить ее языку и основам жизни. Прожил я там два года, нормально прожил, вождь со мной даже и советовался иной раз. Потом пришла семейная пара, и вождь отдал им свою дочку младшей женой, а я к ней приданым пошел. Добираемся до дому, а там нас встречает Берг. Через два месяца появляется Делла. Вот вся история.
— Хорошо. Я проверю. Надеюсь, ты понимаешь, что…
— Ричард, — перебил Гай, — отцовство — это одно, а вот Кэрол нужен другой муж.
— Не тебе решать.
— Да. За тебя и за меня решили индейцы. Нас в плен взяли. А когда брали, довольно основательно избили. Кому-то почки отбили, кому-то повезло меньше. Как мне. Не знаю, сколько мне придется лечиться. Думаю, что Кэрол заслуживает лучшего, чем больной муж, который хорош только в качестве личного юрисконсульта.
— Но ты же вылечишься.
— Дик, — внезапно встрял Август. В пальцах поднятой руки он держал карточку. — Меняемся не глядя? Ты оставляешь в покое Гая. Навсегда. Разумеется, не мешая его встречам с дочерью. А я отдаю тебе эту карту.
— И что на ней?
— Я же сказал — не глядя.
Дик медленно достал сигареты, закурил. Меня слегка затошнило, но я промолчала.
— Хорошо, согласен. Ты уже доказал, что, если тебе понравилась вещь, готов переплатить, но не смошенничать. Гай, даю слово. Ты не имеешь никаких обязательств передо мной. С Кэрол я поговорю сам. Про дочь не забывай, она славная. Мордашкой в Кэрол, но волосики светлые, в тебя. И неглупая. Маккинби?..
Август бросил ему карточку. Дик повернулся к распахнутой двери, засунул карточку в прорезь браслета. За его спиной Август достал из сумки бутылку виски и стакан, поставил на столик и молча отошел.
Дик просматривал запись с каменным лицом. Запись кончилась, он обернулся, увидел бутылку. Налил себе почти до краев, снова подошел к двери. Пил и глядел на индейский закат. Когда виски оставалось на глоток, бесстрастно произнес:
— Благодарю. Виски был весьма кстати. — Помолчал. — Я был о нем худшего мнения. Что ж, надо отдать ему должное, умер он как настоящий мужчина… И мальчик тоже.
— Второй, похоже, жив, но обнадеживать не хочу. В лучшем случае он инвалид. Ему перерезали голосовые связки и выкололи глаза.
— Узнай. И вот что, у тебя же есть контакты на Сибири? Пусть хоть киборга из него сделают, но зрение надо вернуть. Про меня ничего не говори. Я заплачу, чтобы ему дали другое имя и приличное жилье с пенсией. Но в своем доме видеть не хочу. У меня идиосинкразия на калек.
Дик вышел. Вслед за ним, пожелав спокойной ночи, ушел и Гай Верона.
— Август, что там было?
— Я нашел тела его сына и старшего внука.
Я с усилием села, спустила на пол босые ноги. Болячки уже совсем зажили, как здорово.
— Август, нам всем на самом деле грозили неприятности?
Он, стоя ко мне спиной, кивнул.
— Но ведь их разрешение зависит не от Патрика.
— От меня. Точней, от успеха моей миссии.
— И целью была покупка этого клочка земли?
— Да. — Август повернулся лицом. Совершенно бесстрастным. — Я рассчитывал на то, что Патрик хоть капельку более вменяемый. А он вменяемый, только денег хотел. Если бы я в лоб предложил купить, он бы задрал цену до небес. Я до последнего не знал, как решать задачу. Извини, что пришлось использовать тебя, но другого выхода не было.
— Да ничего страшного. Не убьют же нас на этой свадьбе.
— Спасибо, что согласилась.
— А были варианты?
— Разумеется. Если бы ты наотрез отказалась, я бы задействовал Джейн Ивер. Видишь ли, мне нужна была помощница, которая не подведет. Не сорвется. И которая не будет грызть меня за то, что я испортил ей жизнь. Я не шутил насчет юридических хвостов, которые на нас повесят. Вплоть до того, что Патрик может додуматься оформить этот кусок земли как наше совместное имущество. Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется отложить свои мечты вернуться в армию? Тебе просто надо будет поддерживать легенду. И жить, видимо, в моем доме.
— То есть ты меня так мягко подводишь к мысли, что имеет смысл продолжать контракт?
— Решение все порвать было твоим, я его не поддерживал и не поддерживаю. Переубеждать не стану. Но вопрос проживания надо обсудить. Не сегодня, мы оба устали.
Я отвела взгляд. Сглотнула.
— Кусок земли-то хоть стоит тех денег? И усилий?
— Он больше стоит. И я еще подумаю, требовать ли за него компенсацию с наших. Может быть, действительно оставлю себе.
— А ты еще и за свои покупал?! То есть тебя, насколько я понимаю, заставили чуть ли не шантажом решать задачу…
— Именно так. Дел, ни у кого ни на что не было времени. Поэтому меня вызвали и сказали: сделаешь это — потом компенсируем, а в прочих вопросах пойдем навстречу, особенно если будет хоть какое-то основание.
— Ну ладно…
Мне очень хотелось спросить, будет ли эта свадьба с точки зрения Августа настоящей или фиктивной. Важный вопрос, между прочим. Но я боялась. Боялась, что одно мое неосторожное слово снова вызовет взрыв, катастрофу. А я ведь только-только нашла, за что зацепиться в этой жизни.
Ладно. Когда Август созреет до разговора, что я должна оставаться в его доме, скажу: ладно, согласна при условии работы у него. Не могу же я быть приживалкой. Так и самолюбие сохраню, и тему закрою.

* * *

Не думать.
Я лежала на пригорке плашмя и рассматривала укрепления. В прошлый раз мы заходили со стороны дороги, но теперь дорогу в нескольких местах украшали воронки от взрывов. Похоже, банда сделала выводы и затруднила штурм с самого удобного направления.
У меня были планы лагеря, составленные со слов Дженни Ивер. Навыки инквизитора можно использовать очень по-разному. Например, чтобы осознать привычные до автоматизма действия. Вы обращаете внимание, сколько шагов от кровати до первой чашки кофе? А от гаража до холодильника с пивом вечером? Инквизитор поможет вам узнать, сколько конкретно шагов и какой длины вы делаете. Это не шутка.
Разумеется, план был с погрешностью. Небольшой. Дженни, которая исходила все вдоль и поперек, знала все повороты, лестницы, окна и люки, оказалась настоящим кладезем. Вторым нас удивил Макс, который точно расписал весь арсенал. Я разведчик, но я за короткое время нашего прошлого налета успела опознать только автоматику.
Август как-то нехорошо посмотрел на Макса, когда тот выложил свои сведения. Ничего не сказал, но взгляд был очень недобрый. Черт, как же худо вышло с Августом… Он-то ни в чем не виноват. Я могла бы хоть из вежливости объяснить, а я выплюнула две фразы, отпихнула его и убежала. Стыдно.
Не думать. Мне через час идти.
Минный пояс тут слабый, обойти не проблема. Периметр держит автоматика. Очень хорошая автоматика. Современная. Но рассчитанная на охрану от хищников или необученного ополчения. Простейшая техника «перекати-поле» обманывает ее на раз. Дожидаешься, пока ствол уходит в дальний сектор — движешься. Ствол тут же реагирует, ты замираешь. Он опять уходит. Через три-четыре броска компьютер обрабатывает данные и делает вывод, что это охапка сена, которую несет ветром. Был порыв — охапка поехала. Порыв кончился — застыла. Само собой, что передвигаться надо ползком и в маскхалате. В памяти компьютера есть силуэт человека, и спорить с компом, что это такая причудливая охапка, не стоит. А вот направление ветра система не учитывает, что, в общем, и сделало ее применение ограниченным.
Вчера вечером наконец пришел медицинский транспорт. Я спала, поэтому пошла к врачу только в четыре утра. Пожаловалась на проблему с желудком. Он взял анализы. Буквально через десять минут сказал — обычная беременность, обычный токсикоз, а инфекции пока не наблюдаю… Я вылетела оттуда как ошпаренная. В двух метрах от трапа столкнулась с Августом. Он пытался остановить меня. Господи, как стыдно… Как же мне стыдно.
Ничего. Сейчас будет бой, он покроет любой стыд.
Еще позавчера можно было решить проблему без риска. Можно было снять корабельные пушки и просто снести прямой наводкой все, что выше уровня земли. Потом пройти по горам мусора, зачистить все, что шевелится, и забрать Мать Чудес. А вчера эти твари взяли заложников. Целая деревня лесных индейцев. Старики, женщины, дети. Мужчин-то убили. Так что план изменился. Предварительное минирование всех стационарных орудий и штурм силами тяжелой пехоты. Возможно, бандитов деморализует подрыв периметра, и они не успеют перебить заложников. По крайней мере, всех. Но, строго говоря, особых надежд никто не питал.
На подрыв ставили нашу малоуязвимую и многофункциональную боевую единицу: андроида Федора Доброва. За штурм отвечал Крис. Я на координации. Макс улетел в пять утра в горы, где лежал старинный корабль. Он должен был поднять его и перехватить курьера. С ним отправились и Боевые Слоны в качестве абордажной команды. Индейцы засели в лесу, по краю поля, чтобы не упустить бандитов, если кто вдруг убежит.
А Максу я врезала. Но настроение у него только улучшилось. Еще, сволочь, воздушный поцелуй мне послал — любимая, вечером поговорим. Давай-давай, гаденыш, к вечеру я как раз придумаю, что тебе сказать. И каким калибром.
— Мэм, — послышался ровный голос в наушнике. — Сержант Добров к исполнению задачи готов.
— Федя, погоди немного… Ты два-четвертую видишь?
— Да, мэм, прямая видимость.
— Мне мерещится или там люди?
— Индейцы, мэм.
Проклятье. Заложников из подвалов вытащили наверх. Ладно, хорошо, что я на всякий случай продублировала комплекты мин. И у меня в рюкзаке много патронов.
— Федя, меняем план.
— На какой, мэм? Мне не загрузили резервные планы.
— Потому что их не было. Сейчас составлю.
— Да, мэм. Перешел в режим ожидания, мэм.
Думала я очень недолго. Да совсем почти не думала.
Не о чем тут думать, все ясно, как на ладони.
— Позиция Ветка, по команде открываете огонь по семь-шестой. Позиция Костер, по команде открываете огонь по девять-второй. Федор, идешь в огневом коридоре в лоб на пять-третью. Минируешь четыре-вторую, шесть-вторую… — я диктовала точки. — Затем выводишь заложников в один-первую, под крышу, и оставшиеся заряды ставишь на стену. После подрыва выводишь заложников и возвращаешься к пять-третьей. Далее по старому плану.
— Мэм, разрешите обратиться? Есть вопрос.
— Обращайся, Федор.
— Что с другой стороны?
— С другой пойду я.
— Мэм, там нет наших позиций для прикрытия.
— Не беспокойся. Все внимание оттянешь ты.
— Да, мэм, понял. Следует ли мне сильней привлекать внимание?
— Желательно, Федор. Но без лишнего риска. Береги себя.
— Спасибо, мэм. Так точно, мэм.
— Всем. После подрыва действуем по прежнему плану. Готовность двадцать минут.
Я задом отползла с позиции. У меня есть ровно двадцать минут, чтобы преодолеть по лесу восемьсот метров и выйти на свой стартовый номер.
Бегом… Марш!

* * *

Маккинби успел перехватить только самый финал разговора.
— Крис, Делла собралась идти в лагерь?
Крис кивнул.
Маккинби сделал одно-единственное движение. Крис сгреб его за грудки и впечатал в дерево. Хорошо впечатал. Ну а что ему, он в терминаторском боевом костюме, там экзоскелет.
— Не смей, — сказал он тихо. — Это бой. Пошла — значит, обстановка требует. Разбор полетов потом.
— Крис, а если она погибнет? — очень спокойно спросил Маккинби.
— Профессиональный риск. Она знает, что делает.
Маккинби медленно отвел его руки от себя.
— Лишний комплект амуниции есть?
Крис придирчиво оглядел его.
— Мэнфри! — позвал он. — Вы одного роста и кондиции. Раздевайся, останешься в резерве. Маккинби, встанешь на его место. Третий ряд.
— Первый.
— Это еще почему?
— Я умею работать только в первом. Не догадался освоить остальные.
Крис отошел, ничего не сказав. Маккинби быстро влезал в терминаторскую сбрую. Спасибо дедушке Лайону, что когда-то научил внука, просто так научил…

* * *

Далеко-далеко в горах вспыхнуло солнце.
— Минутная готовность.
Через десять секунд радары засекут стартовавший корабль. Может быть, кто-нибудь решит пальнуть по нему из зенитки. Бесполезно, но зарядов у них много, а нервы шалят. Наружу выскочит практически весь личный состав. Начнет галдеть, обсуждая, что бы это значило. Опасности для себя не углядит никто.
— Огонь.
С двух позиций ударили наши пулеметы. Раз, два, три… пошла!
Странный танец. Кто-то пляшет танец живота, а я — на животе. Еще на боку. Катимся-перекатимся. Двести метров. На мне — маскхалат. И полевая форма. Моя, кстати. Я ходила в ней на яхте Августа. В последний раз сунула в чистку и забыла забрать. Так она и прилетела вместе с Августом на Саттанг.
Кроме формы, у меня есть нож и пистолет. Мне ж не надо было обвешиваться оружием, я собиралась остаться в наблюдении.
Минный пояс позади.
Брони нет. Шлема нет. Так что, Офелия, один меткий выстрел — и ты останешься лежать в этом поле охапкой пожухлой травы, на которую так похож твой халат. Но тебя ведь это не пугает? Да нисколько. Тебя никогда не пугала смерть. А потом пройдет сигнал подрыва, и тот рюкзак, который ты тащишь, раскидает твои клочки ровным слоем в радиусе ста метров. Можно не хоронить, достаточно сверху песочком присыпать.
Все это чушь, будто материнство делает женщин более осмотрительными. Вроде как в теории да, они ведь не только за себя отвечают. А на практике кто-то и за себя отвечать не умел, а кто-то не хочет дополнительной ответственности, но его не спросили, и теперь этот кто-то откровенно ищет смерти. Потому что прерывать беременность стыдно, страшно и грешно. Правильно, лучше умереть вместе.
Но-но, Офелия! С этой стороны пойдет на штурм твой брат. Твой братик, единственный мужчина, которого ты, может быть, любила по-настоящему, беззаветно. Однажды ты его потеряла. Помнишь, как отец показал тебе извещение? Ты лежала в клинике пластической хирургии и отращивала новое лицо. Тебе нечем было плакать. Поэтому ты просто задыхалась. Трое суток. А потом решила, что нет. Он не умер. Он только пропал. Найдется. Ничего страшного. Прошло четыре года, и он нашелся. Правда, вы стали почти чужими. Он уже не тот братик, которого ты так по-детски обожала. Но ты больше не хочешь терять его. Поэтому, Офелия, ты доползешь до стены живой и расставишь все заряды. Кроме одного: на точке четыре-восемь. Эту точку ты захватишь. И развернешь ствол внутрь лагеря. Отстреляешь боекомплект. Потом нырнешь в люк шестнадцать-один и уйдешь в катакомбы. Там тоже полно работы.
Уф. Стена. Десять секунд. Пошла!

* * *

Поле взорвалось разом, взметнув ввысь куски бетона, камня, железа, людей. Команда! Пошел! Как легко, однако, держать темп в экзоскелете. Дед-то гонял внука без него. Как встарь. С этим щитом, в броне, с полным боекомплектом — и без костюма.
Стоп. На правое колено. Щит. На четверть секунды отстал. Не критично, но все товарищи заметили. Надо четче выполнять команды. Быстро и плавно. С точкой в конце движения.
Отличный парень Крис. Идет в строю через одного от Маккинби. Капитан, звездный принц. Терминатор.
Ожил динамик связи. Единственное преимущество Маккинби перед остальными солдатами — он прописан в командном канале.
— Капитан Слоник!
Твердый, спокойный голос. Знакомый настолько, что сердце сводит.
— Да, капитан Берг.
— Капитан, справа чисто. Слева не подставься под четыре-восемь.
— Там живая?
— Она мне нужна. Через минуту возьму. Ты по плану.
— Капитан Берг, заложники?
— Вывели, капитан Слоник. Отбой.
С внутренней стороны забрала глухого шлема — картинка. С подсветкой. В жизни такой яркости и контрастности не бывает. Каждая песчинка словно черным обведена. Удобно.
— Сверху на два часа!
— Щиты!
Вовремя. Позади что-то тяжело и мощно ударило в щит. Со стороны леса с трех позиций влупили пулеметы — по точке, откуда был выстрел.
— Рядовой Маккинби, а ты везучий.
— Что там, капитан Слоник?
— Ровно в то место, куда я тебя хотел поставить, влетело.
— Что с человеком?
— А там был Когар, с которым я вас поменял местами. Когар успел закрыться. Ты не успел бы. И Мэнфри не успел бы. Когар ничего, оглушен, но к вечеру оклемается. Продолжать движение!
Последние пятьдесят метров.
— Капитан Слоник, слева чисто.
— Понял, капитан Берг.
Орудие на четыре-восьмой развернулось и ударило внутрь лагеря. Хорошая девочка. Славная. Рациональная только очень.
Где не надо — рациональная.

* * *

Люк. Прыжок вниз с четырех метров. Интересно, переживет ли этот прыжок моя беременность? Впрочем, моя первая беременность выдержала прыжок с шести метров. Не пережила она только Энстона… Проклятье. Тогда я ребенка хотела. Очень. Из меня его выбили сапогами с металлическими мысами. Теперь не хочу, и готова спорить, что меня в живот даже муха не укусит.
Маловато света из растрескавшегося потолка, а фонарика у меня нет: пуля в рюкзак прилетела, и точно фонарику в линзу. Зато уже есть автомат, сняла с оператора орудия на четыре-восьмой. Он ему больше не понадобится.
Движение теней слева… Черт! Не успела.
Он стоял напротив меня, держа на прицеле. Здоровый бычара. Бронежилета нет, как и у меня. Это он напрасно, напрасно… Если верить описанию Дженни, сам Белка. Белка нужен живой. Но глубоко осознавший бренность своего существования.
— Дяденька, не бей меня! Ну пожалуйста! Я больше так не буду!
И голову, голову набок, глазки понаивней.
— Пушку сюда!
Да бери, жалко, что ли, через пять секунд подберу.
— И сама! Живо!
Плечи, плечи опустила. Голову вперед, шею вытяни, взгляд искательный. Ты жертва, может быть, жертва педофила. Походку не забудь. Мыски и коленки внутрь. Руки безвольно вдоль тела. Сиськи не прячь! Тебе и так особо нечего прятать, вот и не прячь. И живот отпусти.
Есть. Глазки загорелись. Ближе, ближе. Взгляд снизу вверх, доверчивый.
— Ну! Ближе!
А думаешь, мне дальше надо?
— Дяденька, а ты не будешь меня бить?
— Что? А-ААААА!
Нож, просто нож. Мой старый добрый тактический нож, для всего пригодный: оконную раму отжать, веревку отрезать… А сейчас одно движение — и брюхо ниже ремня располосовано. Неглубоко. Не помрет, но боль чудовищная. Стою, гляжу сверху вниз. Не люблю я педофилов.
— Капитан Слоник, у меня Белка. Координаты ориентировочно под пять-двенадцатой на первом ярусе катакомб.
— Понял, капитан Берг. Я на территории, прошел четыре-восемь. Сейчас пошлю кого-нибудь.
— Только не в люк, терминатор туда не пролезет. Обходи через восемь-восемь. Иду дальше.
Нагнулась, выдернула ремень у едва дышавшего Белки. Обмотала запястья. Подумала. Нет, его ж судить будут. Если я добавлю ранение уже после того, как обездвижила, сама под суд отправлюсь. Ладно… С усилием оттащила его к стене, усадила.
— Сиди так, наши придут, вынесут, жить будешь.
— А-а-а…
— Не ной. Не смертельно. Сдашь всех, кто над тобой, — получишь срок поменьше.
Это если тебя из чистой вредности не выдадут Саттангу — за издевательства над индейцами. А могут, могут.
— Ты… кто?
— Я-то? Мать Чудес. Не узнал?
Белка отшатнулся так, что ударился затылком о камень.
— Ты… живая. Ты вышла…
— Я не вышла, я пришла. За своим скульптурным портретом. Он мне нравится, прикинь?
— Он… Я ничего не трогал! Все там стоит! Все в целости! Забирай, все забирай!
— Это в круглой крипте, что ли?
— Где?
— Дурень бескультурный. В комнате, в комнате! Над которой раньше сам храм был!
— A-а… да! Да! У-у, как больно…
— А не хрен потому что. Ключи где?
Он как-то странно оттопырил подбородок. Я не сразу догадалась. Запустила руку под потный ворот, сорвала цепочку с карточкой.
— Ладно, отдыхай.
Проверила еще раз, не осталось ли оружия. Порядок.
— Слышь… — позвал Белка. — Ты сама-то на кого работаешь? Не Мать же ты Чудес…
— На землян, успокойся. На государство. Судить будут наши. Законы помнишь? Во всех штатах первого радиуса, и тем более на Земле, смертной казни нет.
— Ну ладно. Ты не думай, я говнюк, но я за наших. Я боялся, ты из Эльдорадо.
— Да? — я смерила его взглядом. — А кому, по-твоему, эта статуя предназначалась? И чьи переговоры ты тут прикрывал?
Он вытаращил глаза:
— Нет! Это люди из четвертого округа были! И статуя для их командующего была! Там этот, как его, принц. На всю башку чокнутый. Не знаю, кем он себя считает, шанхайским императором, что ли. Энстон!
— Энстона год назад сняли. И военного министра тоже поменяли.
— Во как… Значит, говоришь, Эльдорадо… Ладно, у твоих врач-то найдется? А то мне ведь есть, что сказать. Много чего есть. Я ценный пленный, пусть меня берегут. Ой, что-то все плывет… Ой, худо мне… Это от потери крови… Ой, я грохнусь сейчас…
— Сиди и жди. Или падай, если хочешь. За две минуты не помрешь.
До самой крипты мне никто не встретился. Тяжелая дверь. Карту в замок. Дверь открылась без звука.
Потолка в крипте почти не осталось и сверху лился пыльный свет. Посередине на небольшом возвышении стоял металлический контейнер с погрузочными ушками. Так, где у нас сканер, вот у нас сканер… Черт! Еле успела отскочить. Грани контейнера с грохотом развалились во все стороны, открыв плотно и добротно сколоченный деревянный ящик.
Ну здрасте, называется. Это мне сейчас еще лом искать. То есть меня никто не заставляет, конечно. Но мне чертовски важно открыть этот ящик первой. Пока никого нет. Я должна кое-что спросить у Матери Чудес.
Ломика не нашлось. Моим ножом вскрывать такой ящик — на полчаса возни. Ладно, я девка грубая, и патронов у меня до хренища. Стрелять в каменной крипте это, конечно, мазохизм. Мазохизм в квадрате, если у тебя нет защиты на уши. И фраза «очень хочется» лишь усугубляет вину.
В наушнике связи что-то шелестело, но говорить я не могла: во-первых, оглохла, а во-вторых, горло забило пылью.
Но ящик я разнесла к чертовой матери.
Внутри была солома. Целый ящик соломы, спрессованной так, что она сохраняла форму, даже когда доски превратились в щепки. Я рвала ее и разбрасывала.
Она появилась внезапно.
Солома вдруг кончилась, и в пыльном солнечном луче, упавшем сверху, вспыхнула радуга.
Великая Мэри.
— Рядовой Маккинби!
Маккинби и сам слышал. Сплошной грохот выстрелов в канале связи.
— Не отзывается, — сказал Крис.
Доля мгновения.
— Сержант Золд, принял командование!
— Есть, капитан Слоник, сержант Золд принял командование!
— Быстро! — рявкнул Крис и нырнул в люк, оставив щит снаружи.
Маккинби прыгнул за ним.
— Где? — спросил Маккинби на бегу.
— Крипта!

* * *

Она была потрясающей.
Размером точно с меня, но божественной красоты. Голограмма, которую Август так и возил с собой, оказалась не то что бледной копией, а какой-то даже пародией на нее.
И еще она была живая. Она следила за мной внимательными сапфировыми глазами. Глаза огромные, миндалевидные, сильно поднятые внешними уголками к вискам. Она вообще выглядела не статуей, а живой женщиной, просто покрашенной золотом и застывшей в удобной ей позе.
Она сидела на пятках, с развернутыми плечами и безупречной осанкой. Голова высоко поднята, что подчеркивала прическа — волосы задраны с боков к макушке и отброшены на спину толстым жгутом. Руки она протягивала вперед, словно предлагая напиться из ее ладоней, сложенных лодочкой. Но пальцы разведены, как будто она вылила воду, полила ею землю. Да, действительно, это не индейская реликвия — все драгоценные камни ограненные, причем я такой огранки никогда не видела, она была криволинейной. Но мне не хотелось думать о Великой Мэри с точки зрения качества изготовления.
И черная щепка в серебре на шее. Талисман Ивана Кузнецова.
Четыре года назад, когда Крис нашел ее, у нее был талисман Билли Мбабете. Крис поменялся с ней талисманами. Наверное, потому, что черный камень Билли указывал дорогу, а камень Ивана — правду. Матери Чудес очень важно знать правду.
Она меня видела. Я отошла, потом присела. Она не отпускала меня взглядом.
Я внезапно поняла, что она нагая. Поймала себя на странной мысли, наверное, ей холодно или неуютно… Господи боже ты мой, я схожу с ума. Я думаю о том, как себя чувствует статуя.
Но я сняла куртку и набросила ей на плечи.
— Здравствуй, — сказала я и сама испугалась звуков своего голоса.
В сапфировых глазах мелькнул огонек. Показалось? Или она слышит меня?
— Здравствуй, — повторила я. — Не знаю, кто ты. Не знаю, может быть, я брежу. Это не имеет значения. Но если… Если ты можешь — забери мое прошлое. Я устала жить в нем. Я хочу жить в настоящем, где так много хороших людей. В моем прошлом только боль и черные тени. Оно не пускает меня, оно пожирает меня. Пожалуйста. А если это невозможно — тогда забери меня. Только так, чтобы никто не пострадал. Ладно?
Чего-то не хватало. Что-то еще нужно сделать. Я медленно оглядела себя. Великая Мэри, Мать Чудес, тихо ждала.
Я раскрыла нож. Под курткой на мне была только майка. Я оттянула край над левой грудью. Там, где у меня был маленький шрам. Очень аккуратный, очень тонкий белый рубец. Мне когда-то сказали, что это след от металлического штыря, на который я наделась, упав в недостроенный колодец на Сонно. Был очередной пьяный праздник, мы поссорились с Максом, он ответил резковато, а может, даже накричал. Я обиделась и убежала в сад. Шел дождь, каменные плиты дорожки намокли и стали скользкими. У меня, наверное, подвернулась нога. И я упала в колодец, где меня и нашли через несколько часов.
Строго говоря, если верить этому, то у меня подвернулась голова, а не нога.
Но я не знаю, как было. Я забыла. Амнезия. А потом я развелась с Максом. Потому что мы не пара. Или еще почему. Но о принятом тогда решении я не пожалела ни разу.
Я тщательно вытерла нож о штаны. Прижала лезвие к коже. И, сильно нажимая, провела поперек рубца. Боль была на удивление слабой. Кожа лопнула, обильно потекла кровь. Я подставила пальцы. Когда набралось достаточно, я намазала кровью ладони Великой Мэри.
Кажется, я забыла важное. Я нахмурилась. Текли секунды, в памяти бились какие-то слова, но упорно не складывались во фразы.
Наконец я вспомнила.
— Знаешь, есть два человека… индейца. Они искренне верят, что ты богиня. Они хорошие парни, Нун и Гдем. Они не фанатики, нет. Стараются поступать по справедливости. Хоть они и сторожили нас, но зла не причиняли. Помогали, сочувствовали. Не побоялись заступаться за нас. Хорошие ребята. Хотят улететь с нами. Вот. Теперь я все сказала.
Меня отпустило.
Я ощутила себя безумно уставшей. Ноги не держали.
Я обошла Великую Мэри со спины, села справа от нее по-турецки, уронила руки на колени. И привалилась к ней плечом.
Она была теплой и приятной. Как человек, зачем-то выкрасившийся золотом.
Я закрыла глаза.

* * *

Похоже, я уснула, причем очень крепко, и очнулась от того, что меня схватили за плечо. Я вскочила и едва не упала, меня подхватили.
Подхватил меня Август. Почему-то в полной форме терминатора, только без шлема. Шлем лежал на полу. А чуть поодаль стоял мой брат Крис. Тоже в костюме и тоже без шлема.
— Жива, — сказали они хором.
— Сейчас, — Август полез в карман и вытащил перевязочный пакет.
— Я не ранена, — пробормотала я.
— Ты вся в крови.
— Это фигня. Ты вообще откуда здесь?
— Откуда и ты. Пришел.
Август уже порвал пакет, вытряхнул салфетку и прижал к моей груди. Тут я вспомнила, что сама порезала кожу. Я попыталась отвести его руки, но Август не унимался.
— Август, — негромко позвал Крис.
И глазами показал на статую.
Август уставился на окровавленные ладони Великой Мэри. Потом — на меня.
— И зачем? — тихо спросил он.
— Так надо было, — ненормально беспечным тоном ответила я.
Что-то со мной происходило, мне хотелось смеяться, веселиться, я бы не отказалась даже напиться допьяна. Отходняк после боя. Впервые в жизни. Определенно, я больше не гожусь ни на что. Психика окончательно накрылась медным тазом.
Август протянул руку к моей куртке, которой укрывалась статуя.
— Нет! — закричала я. — Не трогай! Она замерзнет!
— Август, оставь ее. Это отходняк. Бывает. Вызови кого-нибудь с катером, скажи, чтобы прихватили пару твоих шикарных пледов, сдадим девочку врачам, все будет замечательно.
— Ты меня-то не успокаивай. Делла, ты хочешь выйти наружу? К нашим?
— Глупый вопрос. Конечно, хочу. Я хочу есть, пить, я зверски устала. Просто не трогайте Ее руками, и все. Она живая, вы что, не видите? Ей неприятно, когда с Ней как с куском мертвого металла.
Август смотрел на меня очень печально.
— Кстати, я еще в первый раз обратил внимание на этот эффект, — поддержал меня Крис. — Она все время следит за тобой глазами. И явно слышит тебя. И, к слову, теплая. Я заметил, когда талисманы менял.
— Крис, — попросил Август, — надо вывести Деллу. Но мне страшно оставлять статую… Мать Чудес без охраны.
Крис поглядел на него, на меня.
— Сидите здесь, я сейчас парней соберу, вынем ее отсюда. Аккуратно, на брезенте. Или постоянный караул поставим. Вы ждите.
И ушел. Август усадил меня у стены, сам присел на корточки напротив, опустился для надежности на одно колено.
— Делла, то, что с тобой случилось, это не конец жизни.
— Слушай, оставь, а? Конечно, не конец. Я просто сделаю аборт.
— Не надо. Это опасно. Ты можешь остаться бесплодной уже навсегда.
— Чепуха. Если приспичит, решу проблему через суррогатное материнство.
— Делла, это не выход. Я тебя прошу. Я знаю, как тебе тяжело. Если тебе нужно мужское плечо, чтобы опереться, или спрятаться… — он положил мою ладонь на свое плечо и прижал сверху второй рукой. — Вот. Оно у тебя есть. Не калечь себя, прошу. Мы найдем выход. Ты не одна.
У меня все поплыло перед глазами, а потом стало темно. Очнулась я от дико приятного ощущения — прохладной воды на лице. Открыла глаза. Я лежала на двух досках, на мне уже была чья-то куртка, мужская, судя по размеру. Август осторожно протирал мне лоб и щеки мокрой салфеткой.
Я чувствовала себя значительно лучше. Села. За Августом возвышался андроид Федор Добров, как памятник земной военной мощи — огромный, мускулистый, вооруженный до зубов. Без куртки. Ага, понятно. Действительно, андроиду-то не холодно.
— Дай? — попросила я, показав на фляжку, которую Август держал в левой руке. Рука была забинтована. — Что случилось?
— Да сдуру начал доски тягать без перчаток, ободрался.
— Она просит обменяться данными, — вдруг изрек андроид Федор. — Разрешить обмен?
Мы застыли. Август поглядел на меня, потом на Федора. Тот смотрел на статую.
— Федор, ты уверен?
— Она робот. Подвижность отсутствует. Угроза нападения отсутствует. Средства разрушения отсутствуют. Низкий уровень энергии в системе. Необходимо пополнение. Необходим солнечный свет. Сообщение: угроза живым объектам от неопознанных роботизированных средств. Угроза посадки вблизи скопления живых объектов.
— Ты понимаешь?..
Федор медленно кивнул.
— Да. Протокол непривычный, мне нужно время, чтобы подстроиться. Но общение возможно.
— Что за роботизированные средства?
— Координатная система не совпадает с общепринятой. Есть трехмерное изображение. Перевожу в разрешенный формат. Роботизированные средства — два космических корабля в жесткой спарке. Посадка вблизи ставки царя Саттанга. Расстояние — два километра.
Август поморгал:
— Федор, объясни ей: внутри этих средств находятся люди. Это Берг пригнал курьера, насколько я понимаю. Кстати, запроси Берга, он это или как.
— Уже. Капитан Максим Люкассен, коммандер военно-космических сил Земли.
— Порядок.
— Нанесен вред живой природе.
— Ну вот такие у нас корабли, приносим извинения.
— Запрос на временное отключение с целью экономии энергии.
— Федор, спроси, как она включается.
— Автоматически при поступлении новых данных.
— Разреши, пускай спит.
Федор отошел на два шага и повернулся к нам. Мы ошарашенно молчали.
— Ничего себе… — пробормотала я. — А говорили — телепатия… Да, но тогда как работают мозги у индейских почтарей?! Если они тоже могут вот так напрямую?!
— Делла, Павлов тоже сумел. И Крис сумел хотя бы наблюдение освоить, — напомнил Август. — Мы просто не все знаем о собственном теле. Это нормально. Помнишь, что рассказывал Фомичев?
— Да уж. Кстати, Фомичев сейчас где-то неподалеку, изучает Саттангскую аномалию. Знал бы он, что мы сидим в двух метрах от ключа к этой самой аномалии.
— Я знаю, что Фомичев здесь, — сказал Август. — Федор, ты как?
Андроид осторожно подошел к статуе, бережно коснулся ее лба.
— Я много раз задумывался о смысле своей жизни. Зачем этому миру андроиды? Я универсальный солдат, но что я могу дать миру такого, чего не может человек? Теперь я нашел себя. Я робот, но я и человек. Я могу быть посредником между этим роботом и человечеством. Я должен попросить о переводе на новое место службы.
— Я помогу тебе, — очень серьезно сказал Август. — Ты действительно хочешь работать с ней? Может быть, это навсегда.
— Я списан, — сказал андроид Федор. — Я разрушен полностью. То, что вы видите, не стоит на балансе военно-космических сил Земли. Я свободен от всего, кроме долга, взятого на себя добровольно. Мой долг — служить Земле и человечеству. Ее долг — служить человечеству, потому что ее родная земля замолчала слишком давно. Да, я хочу работать. Я мог выбирать. Я выбрал. Здесь я буду полезен своему человечеству.
И улыбнулся так, как умеют только андроиды.
Широко, но скупо.

* * *

Великую Мэри все-таки повезли на катере. Потолок над криптой разобрали, под статую подвели брезентовые помочи и аккуратно вынули. Она оказалась довольно легкой. Крис в боевом костюме сумел поднять ее просто руками и уложить в багажник катера. Мы летели в ставку, я каждую минуту оглядывалась — туда, где мягко сияла Великая Мэри, а рядом восседал величественный андроид Федор Добров.
Мы понимали, что везем реликвию. Небольшой театр — это ведь не так плохо, если спектакль отыгран с хорошим вкусом.
Катер сел на то самое поле, где несколько дней назад великий воин Август Маккинби из клана Маккинби доказывал свою силу индейцам. Первой вышла я — в клетчатом пледе на плечах. Подняла обе руки, призывая к тишине. Столпившиеся вокруг индейцы затихли. А я внезапно забыла свою речь. Даром что она была короткой. Поэтому я просто обернулась и кивком позвала Федора. Он притащил козлы, положил на них столешницу, накрыл вторым пледом. Шотландские пледы тут скоро будут традиционным покровом на алтарь, подумала я, но сдержала улыбку. А потом Август и Крис вдвоем вынули из багажника Мать Чудес и бережно поставили ее на стол.
Индейцы рухнули на колени. Только тут я заметила, что Патрик в первом ряду. И лицо у него было неподдельно восторженным. Вот вам и неверующий, вот вам и циничный политолог, да-да.
— Люди Саттанга, — начала я. — Мать Чудес снова с вами. Чужаки нашей крови оскорбили вас, посягнув на святыню. Но тот, кто родился среди чужаков, готов искупить их грех ради правды. Он может называться ее младшим братом. Он слышит ее, как вас и нас. Он одной природы с нею. Он родился на небе, вдали отсюда, и сошел с небес. Мы оставляем его с вами, как неподвластного ни нашей воле, ни вашей, но как того, кто слышит Мать Чудес и может говорить с Нею. Примите его от нас, и берегите, и называйте Федором Добровым, и не препятствуйте ему в том, чтобы он служил Матери Чудес. Приветствуйте же Мать Чудес и ее младшего брата.
Крик поднялся такой, что я снова едва не оглохла. Патрик глядел на андроида с недоумением и тревогой.
Мы отошли. Встали у катера.
— Надеюсь, с дипломатией покончено, — сказал Крис.
— Куда там. Впереди самое интересное, — обронил Август.
— Насколько я понял, ты уже?..
— Документы оформлены еще вчера, как только Лур подтвердил, что она здесь. Старики даже не размышляли, тут же ратифицировали соглашение о собственности на землю. Первый участок купил Дик Монро. Насчет моего были споры, но тут Патрик внезапно подыграл. Напомнил, что Делла колдунья и что ей для служения нужна земля поближе к храму. Не обошлось, конечно, без подлянки. Но это мелочи. Завтра развернем защиту границ. И вот после этого начнется чертова дипломатия. С которой уже намечаются проблемы…
К нам пробился Патрик.
— Там старики и старухи, я сделал вид, что робею вперед них… Парни, что ЭТО такое? Я не понял.
— Федор Добров, — спокойно сказал Август. — Андроид.
У Патрика округлились глаза:
— Ты это как, шутишь?
— У меня нет чувства юмора. Патер, он самый настоящий андроид. Образца столетней давности. Перебранный вручную, перепрошитый по индивидуальной программе и доведенный до совершенства. Нам придется оставить его здесь, чтоб его никто не видел. Иначе на Земле опять начнется андроидная истерика.
— Ни хрена же ты подарки Саттангу делаешь…
— Патер, не Саттангу. И не подарки. Федор будет жить на том участке, который ты мне продал вчера. Считай, что это мой управляющий. Он будет заниматься техобслуживанием и трансляцией данных от Матери Чудес. Он парень контактный, понимает важность условностей, тебе придется учить его истории и традициям Саттанга, так что верховный жрец, если надо, из него выйдет первостатейный. Я ни капельки не сомневаюсь, что он еще займется тем, чем обычно занимаются боги, сошедшие с небес, то бишь соберет детишек и откроет школу. Федор — ходячая библиотека знаний и умений. Тебе, кстати, не возбраняется пользоваться им в этом качестве. Только учти, что у него есть как минимум характер, если не сказать больше. И четкие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Плохим людям он не помогает.
— Ну понятно. Помимо прочего это будет резидент вашей разведки.
— Патер, с какого хрена? — изумился Крис. — У него что, есть гражданство?
— Отсутствие гражданства не помешает использовать его именно в этом качестве. Неофициально.
— Зато он не берет взятки и не будет устраивать государственный переворот, — сказала я. — Патер, извини, но мы пойдем. Мы устали как собаки.
Патрик покивал. И вдруг с чувством обнял нас всех по очереди.
— Спасибо, друзья.

* * *

Мы очень медленно шли к нашим палаткам. Почему-то я не удивилась, когда Август совершенно по-дружески, естественным жестом обнял меня за плечи. Нормально среди товарищей. Но мне стало теплей и спокойней. Я даже подумала, что беременность не так уж фатально изменит мою жизнь.
Навстречу быстро шел Макс. Высоко подняв голову, с надменно застывшим лицом.
— Маккинби, руки прочь от моей жены.
Мы остановились. Август не пошевелился.
— Ты оглох? Это моя жена и… — Макс глумливо усмехнулся. — … как правильно — будущая мать моего наследника или мать моего будущего наследника?
Я почти физически почувствовала, как вздрогнул Август. Он не знал, кто отец моего будущего ребенка. Может, думал, что меня изнасиловали индейцы. В одном смысле индейцы лучше: никаких проблем с отцовством.
Август убрал руку с моего плеча.
Я влепила Максу пощечину. Он только головой дернул, на меня даже не посмотрел.
Август повернулся и тихо пошел к роще.
Я со всего размаху пнула Макса в колено.
— Хочешь поговорить, любимая? — он извернулся и поймал меня за руку. На землю с моих плеч упал шотландский плед.
Вдруг Макс застыл. Очень медленно выпрямился. Чуть сбоку от него стоял Крис, уткнув в висок Макса пистолет.
— Руки прочь от моей сестры, — без злости, но как-то очень уж спокойно сказал Крис. — Повторять не буду. Вместо повтора будет пуля.
Макс разжал пальцы.
— И запомни, коммандер Максим Люкассен. Моя сестра поступит так, как сочтет нужным. А гарантом ее свободной воли выступлю я.
Макс осторожно рассмеялся — так, чтобы не толкнуть пистолет.
— Крис, ты неглупый парень, но большой романтик. Если б этот баран хотел жениться на твоей сестре, он женился бы еще в университете. Сколько они знакомы? Не питай иллюзий. Маккинби, когда ему действительно надо, отличается дивной решительностью и поразительным упорством. Он стены сносит. На Делле он не женится никогда. И не лезь в наши с ней отношения. Она носит моего ребенка. Так что остынь. Тебе со мной ссориться не с руки, мы все-таки будущие родственники, и принц ты без году неделя, в отличие от меня, в сословие-то не вхож еще. Я не против твоей дружбы с Маккинби. Но я больше не позволю этому кучерявому выродку дурить голову Делле. Ты хоть раз спрашивал, в чем заключается ее «работа»? Нет? А я видел. Просыпается Маккинби с похмела, идет, значит, в душ, а Делла в это время заказывает ему чистую одежду. Всю, включая нижнее белье. Она ему кашу варит, баб его обихаживает. Ты не слышал, Крис, как эти бабы с ней разговаривают. А я слышал. И Маккинби это позволяет. Ты считаешь, она для этого училась в Военном университете? Насчет работы я тоже знаю. Маккинби берет контракт на банду, реально опасную банду, и сидит либо дома, либо вообще на Земле. Я носился как укушенный, пытаясь прикрыть Деллу. Маккинби никогда не было рядом. Когда к ней в номер вломилась орочья банда, там был я, а не Маккинби. И пулю от легендарного киллера Пола Даймона поймал тоже я. Князева брали мы с Деллой. А Маккинби, естественно, явился к шапочному разбору, когда надо было на уникальный концерт сходить. Кстати, главарей банды брал тоже я. Маккинби спокойненько ждал.
У меня потекли слезы. Я резко оттолкнула обоих — и Макса, и заслушавшегося Криса.
— Кто сунется ко мне — пристрелю!
И убежала, рыдая.

* * *

— Спорим, мечтаешь убить меня? — спросил Берг, бесцеремонно усаживаясь рядом.
Маккинби не повернул головы.
— Уверен, что не решусь? — осведомился он.
Берг засмеялся:
— В том-то и дело, что нет. Иначе было бы неинтересно.
— А, — равнодушно протянул Маккинби. — Сопротивление распаляет и провоцирует вторичную агрессию.
— Да нет. Просто какой смысл испытывать на прочность человека, который сразу сдается? Мне интересен момент риска. Идти по лезвию, играть на пределе.
Маккинби не прореагировал. Так и сидел, любуясь горизонтом.
— Ты европейскую мифологию знаешь? — вдруг спросил он.
— Желаешь попрекнуть меня необразованностью? Куда мне, солдафону, джедаю тупому, тягаться с тобой, почти историком и полным инквизитором. Только, представь себе, знаю. Более чем хорошо.
— Я рад. Тогда мне не придется пересказывать тебе весь корпус текстов, чтобы дать хотя бы общее представление. Был в скандинавском пантеоне такой персонаж — Локи.
— А то я его не помню… — Берг даже фыркнул. — Самая интересная с точки зрения литературы фигура. Неоднозначная, конфликтная, непредсказуемая и глубоко трагичная по большому счету.
— Мне кажется, ты должен ощущать духовное родство с ним.
— Не приходило в голову. Но, знаешь… А ты прав.
Маккинби поднял камушек, легонько бросил его, проследив, как тот катится, цепляясь за жесткую траву.
— Локи плохо кончил, — обронил он.
— Да ну? — Берг вскинул бровь.
— Неоднозначность Локи называется одним простым словом — беспринципность. Ничего загадочного в Локи нет, сплошное самолюбование, подростковое самоутверждение да глобальная обида на всех и каждого. Локи очень любил подшутить над ближним, испытать на прочность, а когда выдавался случай блеснуть умом — охотно помогал тем, кого сам же и подставил. Его главная ошибка была в том, что асы в массе своей лишены чувства юмора. Блистать остроумием надо в обществе, которое способно тебя понять, но не способно с тобой соперничать. Иначе в дураках останется не объект насмешек, а шутник. Что, собственно, и произошло.
Берг хмыкнул.
— А ты себя с кем отождествляешь? С Тором, небось? Не много на себя берешь?
Маккинби поискал по сторонам. Выбрал булыжник, подбросил на ладони:
— Пожалуй, по весу — самое оно.
Встал, коротко размахнулся и бросил камень в сторону рощи. Булыжник просвистел по воздуху, вломился в кусты на опушке, глухо стукнулся о ствол дерева и затих. Маккинби тщательно отряхнул землю с руки.
— Повтори, — сказал он.
И ушел в ставку.
Берг посмотрел ему вслед. Идет, такой весь из себя гордый, широкие плечи развернуты, голова привычно поднята… В нашем мире высокие люди постоянно кланяются — низким дверным проемам, навесным конструкциям, которые рассчитаны на средний рост… Все гиганты вырабатывали гибкость, чтобы не ходить с разбитым лбом. Один Маккинби не гнулся. Шагал по жизни, снося косяки и притолоки. И ничерта его холеному лбу не делалось.
Берг дошел до рощи, нашел камень. Осмотрел ссадину на стволе дерева — кора содрана. А ведь не скажешь, что Маккинби бросал с какой-то особенной силой. Так мальчишки бросают гальку в воду — кто дальше. Берг поднял камень. Н-да. В руке Маккинби булыжничек казался меньше. И веса в нем было — килограмма полто-pa, а то и все два. Ладно, попробуем. Берг размахнулся и швырнул чертов булыжник, охнув — едва руку из плеча не вырвал, и в спине что-то заныло.
Камень пролетел чуть больше половины расстояния от рощи до того места, где они сидели с Маккинби, и бессильно упал.
У Берга с чувством юмора был порядок, и униженным он себя не почувствовал.
— Нет, братец, ты не Тор. Для Тора ты слишком умен. А для Одина — слишком упорядочен. Ты вообще не из нашей книжки. Поэт был пьян и спутал песни. Ты должен был родиться конченым придурком, чтобы я блистал на твоем фоне. Но Папа Карло по обкурке выстругал очередного пиноккио не из полена, а из Древа познания добра и зла. Назвал Августом Маккинби. Теперь придурок я, а ты блистаешь на моем фоне. Эй, режиссер! — крикнул Берг, задрав голову к небу. — Ты что творишь, мы так не договаривались! Молчишь? Да и хрен с тобой, я сам справлюсь.
Он посидел еще, посмеиваясь над сценкой. Ласковое солнце приятно грело заживающие ссадины и рубцы. Потом встал, с удовольствием потянулся всем телом — и пошел говорить с Деллой. По его расчетам, Делла должна была уже успокоиться. Значит, способна слушать и принимать аргументы. Ей некуда деваться. Да, она выросла в простой семье, но это было много лет назад. Она привыкла к хорошей жизни. Она уже не сможет с ребенком жить на Арканзасе. Маккинби не нуждается в беременной оперативнице, Делле придется уходить. Ей тем более придется уйти, что сейчас у Маккинби выпадет парочка скелетов из шкафа.
Берг очень хорошо понимал, что делал, когда передавал княжество Делле. Ему нужен был веский повод — повод уговорить Деллу родить. Потому что только ребенок мог разорвать ее патологическую привязанность к Маккинби. Все дело в том, что Берг знал кое-какие секретики троюродного братца. У того была фобия — он боялся маленьких детей. Более того, он пугался беременных женщин. Строго говоря, Берг подозревал, что Маккинби до сих пор не женился только по этой причине. И даже к Делле подъехать не мог — одна мысль о виде огромного женского живота вызывала у него панику.
Все получилось иначе, но — получилось. Теперь дело за малым: объяснить Делле, что она обязана вернуться на Сонно. Объяснить твердым тоном, который так хорошо на нее действует. Воззвать к ее совести, попрекнуть за детское капризничанье, напомнить, что она не вправе думать о себе — теперь ее задача родить и воспитать ребенка. Она и так потратила столько лет на себя, на дурацкую карьеру. Пора бы и остепениться. Женщина создана для семьи и только для семьи. Самоутвердилась? Отлично. Теперь самое время взяться за ум и перестать брыкаться.
Он шагал быстро, мысленно выстраивая убедительный монолог. И только когда вошел в ставку, понял, что опоздал.
Берг увидел их издали, метров с двухсот. Сидели на «царском» пригорке. Трогательно и доверчиво приникнув плечиком к плечику.
Проклятье.
Да, Берг победил его — выстроив дорогостоящую и рискованную игру с княжеством и ребенком. А Маккинби победил себя.
Чертов псих. Все нормальные люди годами избавляются от фобий, меняя врачей и методики. Один Маккинби вылечился в секунду — усилием воли.
Берг стоял, сунув руки в карманы, и обреченно любовался своим поражением.

* * *

Слез у меня почти не осталось, а порыдать еще хотелось. Ой как хотелось. Еще хотелось застрелить Макса. И себя, наверное, тоже. Я конченая неудачница. Я даже собственную жизнь спланировать не могу. Все мои планы летят к чертям максимум через пару месяцев. Я хотела вернуться в армию. Потом к Максу. Потом к Августу. А вернусь к папе с мамой, с приплодом в подоле. И все мои мечты теперь будут зависеть от доброй воли маленького комочка внутри меня. Безмозглого маленького комочка, ухитрившегося зародиться именно тогда, когда он меньше всего мне нужен. И зависимость эта будет похуже, чем была от его отца. О-о, у него же еще и папа есть!
Шаги я услышала издали, но принципиально не стала оборачиваться. Наплевать, кто это. Кто бы ни был. Обещала пристрелить — значит, пристрелю.
На мои плечи упал теплый плед. Я демонстративно подняла пистолет стволом вверх. Пока — стволом вверх. На кисть легла теплая лапища Августа, опустила мою руку.
— Нам надо поговорить, — ответил он и уселся рядом. — Ты на голой земле сидишь, что ли? С ума сошла. Держи, — он бросил мне на колени второй плед.
Я оттолкнула плед, вся сжалась, потому что мне хотелось кричать.
— Ну вот что, — решительно сказал Август.
Одной рукой он крепко обхватил меня и приподнял, а второй затолкал под попу сложенный плед. И усадил обратно.
— Август, послушай, я тебе обязана, но…
— Делла, я ушел, потому что мне надо было подумать и кое-что уточнить. Рядом с тобой был твой брат, который не допустил бы никакой эскалации. Поэтому я мог позволить себе пять минут в одиночестве.
— Макс задурил ему голову.
— Судя по тому, что ты здесь одна, а не с Максом, не очень-то задурил. Делла, у меня к тебе три вопроса и одно предложение. Ты собираешься жить с Бергом?
Я стиснула челюсти.
— Нет.
— Ребенок действительно от него?
— Да.
— Как ты собираешься его воспитывать?
— Да я вообще не уверена, что…
Август перебил меня жестом:
— Об этом не может быть и речи.
— Вообще-то это только мне решать!
— И твоему врачу. Делла, я нормальный человек. Жизнь женщины неизмеримо ценнее жизни плода. От кого бы женщина ни понесла. Но в твоем случае именно аборт может привести к неизлечимому увечью. Ты потратила столько сил, чтобы вернуть себе здоровье. И ты угробишь все только из-за того, что забеременела от паршивца? Лучше роди и откажись. Это не дело, конечно, но по крайней мере, ты сохранишь здоровье.
— Ну ты сказанул! Как можно отказаться от ребенка, который уже родился?! Одно дело, пока это червяк размером с фалангу пальца, и другое — уже сформировавшийся человек!
— И все-таки — как?
Я подавила желание выругаться матом.
— К родителям поеду. И буду жить там. Прости, что я сорвала тебе все планы… То есть я вполне готова отыграть все, что надо, но потом я поеду к родителям.
— Макс достанет тебя там.
— Убью.
— И получишь срок.
— Объясню, что он пытался похитить моего ребенка.
— Не выход. Делла, есть предложение получше. Ты формально у меня на контракте. Давай мы забудем про слово «формально»? Я все равно не имею права уволить беременную. Ты будешь жить на Танире, со всем комфортом. Я перепланирую твой флигель, чтобы в нем было удобно с малышом и прислугой.
— У меня нет денег на прислугу.
— Это говорит княгиня Сонно? Делла, у тебя достаточно денег на нормальный штат. И деньги на прислугу для наследника — это необходимые расходы. К тому же прислуга разгрузит тебя, ты сможешь продолжать работу. Или пойти учиться, пока ребенок совсем маленький и требует внимания. С воспитанием я помогу. Хотя бы советом. Я, в конце концов, не далее как сегодня обещал тебе поддержку. Не вижу причин отказываться от своих слов. Ни от каких своих слов. Это всего лишь ребенок!
Мне хотелось убежать.
— Август, мне сейчас дурно станет от твоего великодушия. Ты хотя бы представь, что скажет твоя семья!
— Моя семья скажет, что я герой и гений, взял и путем хитрой манипуляции решил едва не вековую проблему с княжеством Сонно. Я еще и в крестные отцы твоему малышу набьюсь. И твой ребенок, наследник княжества, вырастет среди маленьких Маккинби. Из них же потом и выберет себе супруга или супругу. И все. Княжество безо всякого рейдерства плавно переходит к моему клану. Историческая справедливость восстановлена. А тебя сочтут умной и дальновидной женщиной, прекрасной матерью, которая заботится о будущем своего ребенка. Потому что насчет Макса у нас иллюзий не питают. Тебя еще и похвалят, что ты бросила безумного мужа из любви к ребенку. Поддержат, помогут, окружат заботой. Твой ребенок получит все самое лучшее. Самое престижное и качественное образование, самое аристократическое воспитание. И прекрасное, процветающее княжество, за которым мой дед с удовольствием присмотрит до совершеннолетия твоего наследника.
Я закатила глаза.
— Да, и вся Танира будет сплетничать, что это наш с тобой общий ребенок!
— Мне эти слухи не повредят точно. И тебе наши хищницы хамить поостерегутся.
— Я смотрю, ты все продумал.
— Конечно. Я для этого и уходил.
— Ты подумал о том, что малыш начнет ходить, увидит твои машинки и попытается в них поиграть? И фиг ты ему объяснишь, что это коллекционные экземпляры баснословной ценности! Для него это будут иг-руш-ки!
— Вообще-то они и есть игрушки. Причем очень прочные. Пусть играет.
— А потом к тебе снова припрется Макс. Не дай бог, еще с Идой. У нее ж тоже будет ребенок. Типа детей познакомить, родные же.
— Не припрется. Это мой дом, я имею право не пустить. Более того: Максим Люкассен никаких прав на твоего ребенка иметь не может.
— Ну-ну. Скажи это Максу.
— А надо?
Я повернула голову. Август смотрел мне в глаза — тяжело и уверенно. У меня аж мурашки по спине побежали.
— А можешь?
Август легко вскочил и пошел к палаткам. Через несколько шагов обернулся:
— Вечереет, сыро стало. Иди в тепло, а то простудишься.
И унесся почти вприпрыжку.
Что-то мне даже не по себе сделалось.

* * *

Маккинби увидел Берга издали. Берг ревниво следил за его беседой с Деллой, но подойти не решился.
— Я тебе что сказал? — начал он тоном злого папочки. — Я тебе сказал — руки убери?!
— Тон пониже, — предупредил Маккинби и показал за палатки: — Там.
Берг пошел. Ну и дурак.
Маккинби обогнул палатку, обернулся.
— Значит, так, щенок… — начал было Берг.
Маккинби практически без размаха вложил ему в челюсть. Со всей дури. Дури было на сто с лишним килограммов хорошо тренированного мяса. Берг упал. Полежал немного, похлопал глазами, сел, ощупал подбородок. Молча. Чуть покачался взад-вперед, попытался встать. Маккинби пнул его в грудину. Берг опрокинулся на спину.
Маккинби подошел и тихо сказал:
— А теперь поговорим. Ты вообще как, говорить способен? Ладно, тогда молчи. Ты ведь сам отлично помнишь, откуда у Деллы взялся шрам на груди?
Берг застыл. В глаза не смотрел.
— У меня есть эта запись. В прекрасном качестве. Та самая, где Делла пытается разнять вас с Ником и отобрать у тебя нож. Та самая, где ты ударил ее кулаком в лицо, а потом — ножом в область сердца. Выбирай, что тебе по душе — эту запись получат федералы или ее увидит твой наследник, такой же Берг, как и ты? Причем именно в том возрасте, когда юным Бергам не терпится утереть нос папаше?
Берг сидел на земле, глядел с ненавистью. И молчал.
— Забудь про Деллу, — сказал Маккинби. — Еще раз посмеешь трепать ей нервы — убью. Хоть намеком заикнешься про «семейную» жизнь… понял, да? Пожалеешь, что тебя не убили. До лазарета сам доковыляешь или прислать санитаров? Вообще-то я тебе челюсть сломал, а не ноги, дойдешь.

* * *

На царской веранде, коротая время за бутылкой пива, сидели два Слоника — старый и молодой, отец и сын. Было тихо, индейцы все сдрейфовали на поле, где полным ходом шло празднование. А люди, которые обеспечили индейцам эту радость, просто отдыхали.
Маккинби без спросу присоседился к ним. Крис очень хмуро поглядел на него.
— Даже спрашивать не стану, что тебе наговорил Берг, — сказал Маккинби и потянулся за пивом. Мужчины пили из бутылок, без стаканов, он тоже не стал искать посуду. — Думаю, тебе это в любом случае не понравилось. Макс отличный манипулятор, талантливый.
— Август, — начал Джулиан, — я все-таки отец Деллы. Имею я право спросить? Я как-то считал, что Делла твоя сотрудница. Мне нравилось, что у вас кроме рабочих еще и человеческие отношения хорошие. Но что-то мне поворот темы показался странным. Крис тут обмолвился… Я чего-то не знаю?
— Каждый из нас чего-то не знает, — согласился Маккинби.
— Послушай, Август, а то начистоту? — предложил Крис. — Я понимаю, ты считаешь, что это твоя интимная жизнь, но Делла все-таки наша.
— Любите вы, Слоники, чистоту… Крис, нет никакой интимной жизни. Вообще. Более того, я и Делле сказал открытым текстом: будет либо так, либо законный брак. Законный брак она не хочет. И в связи с этим, уважаемые коллеги-принцы, у меня к вам вопрос: откуда у Деллы такая глубинная ненависть к крупным землевладельцам?
Слоники переглянулись. Джулиан покашлял в кулак:
— Сын, у тебя чего покрепче пива нет?
— Теоретически, можно взять водки у Патрика.
— Спасибо. Я уже не в том возрасте, когда пиво без водки — деньги на ветер.
Маккинби молча достал из кармана плоскую фляжку виски.
— Вот это другой разговор, — сказал Джулиан и отвинтил пробку. Глотнул. — Август, это я виноват. Ну и мать, конечно, частично… Ты только не смейся. Тебе Делла говорила, как зовут ее мать?
— Честно говоря, никогда.
— Не падай — Арми. Нет, ну согласись, как я мог пройти мимо девушки, которую зовут Армия? Тем более, она была самой красивой в гарнизоне. Первым у нас парень родился, Рональд, Ронни. Вторым — этот, — он показал подбородком на Криса. — А еще через год девчонка. Причем родилась она дома, не успел я жену до клиники довезти. Она вообще всех очень быстро рожала… И как-то вот сразу было видно, что девка получилась красавицей. Ну конечно, куда такую на войну-то… Арми в нее вцепилась, ах моя куколка, ах моя принцесса, вырастешь — замуж непременно за принца выйдешь… С детства талдычила. А характер у Деллы — сам знаешь какой. До трех лет она была Офелией. А в три года заявила — Делла, и все тут! И пойду служить, разведчицей! Словом, это детская еще обида. Ей казалось, что раз вся семья служит, то и ей надо, а если ее отговаривают, то она какая-то неполноценная, негодная. Соответственно, «принц» для нее был жупелом. И ты прикинь, поступает она в университет, только начала учиться, звонит — пап, я замуж вышла. Ей девятнадцати же еще не было! Ну ладно, я понимаю, тем более, в Военном плохих ребят нет. Рассказывай, говорю. И тут она мне — за принца. Князь Сонно. Максимиллиан Альберт ван ден Берг. Я даже решил, шутит. Вечером светскую хронику проверяю — батюшки, действительно же за принца… Арми зову, говорю — накаркала ты, мать, и что мы теперь будем делать? Этот парень нас даже на порог не пустит. Дочку будешь видеть раз в год, если ей муж позволит. Ну а когда она развелась… Вот тогда эта детская обида в ненависть превратилась.
— Да уж, — Маккинби покачал головой. — Фантазия у вас на имена богатая, слов нет. Странно, что вы ее Офелией назвали, а не какой-нибудь Засадой.
— Вот! — обрадовался Джулиан. — И Делла тоже обижалась! Ну как же, маму Армией зовут, а ее какой-то Офелией. Имя свое ненавидела люто. А чего такого, красивое имя ведь. Хотя, конечно, дразнили ее сильно. А как ее Крис доставал цитатами из «Гамлета»!
— Ха, — усмехнулся Крис, — за что получал регулярно и тяжелыми предметами. Девчонки растут быстрей парней, и лет до пяти Делла была с меня размером и такой же силы. Ох, она меня лупила! Я, правда, тоже не отставал. Мама ей из игрушек только куклы покупала, а ей хотелось пистолетов, конструкторов, машинок… Ка-ак мы с ней из-за отцовской саперной лопаты подрались!.. — Крис картинно закрыл растопыренной пятерней лицо. — А как из-за игрушечного космодрома!.. Вот из-за чего не дрались, так это из-за машинки, Мэри Энн которая. Дед ее сразу Делле подарил. Мама возмущалась. На девять лет подарила Делле семейку кукол: принц, принцесса и три пупсика-детеныша. Все в белом-розовом, в кружевах, волосики золотые… Делла их в ряд у стеночки посадила, стащила у Рона игрушечный водомет, зарядила его грязью и кукол своих расстреляла.
— Был хороший ребенок, а вы его искалечили, — вздохнул Август. — И как мне теперь лечить ее?
— А! — Джулиан отмахнулся. — Ее Арми вылечила. Сразу. Как увидела этот расстрел, заплакала и к себе ушла. Деллу это потрясло. Она потом ровно год не прикасалась ни к каким мальчишеским игрушкам. Упорно осваивала женские науки. Вот тогда она научилась шить, вязать, готовить… Твердила, что станет разведчиком, а разведчик должен уметь все. Кукол сама отстирала, отгладила, причесала. Они до сих пор в ее комнате на комоде сидят. Рядом с игрушечной белой лошадкой. Лошадку купила на свои карманные деньги — ну какой же принц без белого коня? Она им еще украшений каких-то наплела. Украшениями одно время увлекалась. Сама их делала. У меня моток золотой проволоки был, мне он никуда, отдал ей. И Арми большую упаковку речного жемчуга подарила, вместо бисера. Ох, Делла парочку таких колье сделала — никто не верил, что ребенок развлекся. Одно она матери на день рождения подарила — Арми его надела, и еще потом пару раз надевала, правда, только на пляж. А во втором Делла на выпускной пошла. А из-за куклы однажды сцена случилась. Делла с матерью шла, увидела сломанную куклу. В мусорном баке. Ну, ты знаешь, наверное, у тебя ж сестра есть — эти куклы на людей похожи. Кожа почти как настоящая, теплая, мимика есть, на тебя реагируют… В общем, над той куклой какой-то малолетний сукин сын поизгалялся. Да так, что ноги ей из суставов выломал. И выбросил, понятно, не ремонтировать же. Делла увидела. И что-то так ее проняло, она забрать хотела, Арми не дала. Делла весь вечер плакала. Причем большая ведь уже была, тринадцать лет. Я говорю Арми — ты чего, пусть бы залезла и взяла. Подумаешь, дочь уважаемых людей лезет в помойку, как будто ей кукол не дарят. В общем, — Джулиан хохотнул, — кончилось тем, что я ночью поехал туда, в балаклаве, чтоб не дай бог не узнал меня кто, перерыл весь бак, но достал чертову куклу. Помыл, починил, слава богу, руки у меня из нужного места растут, Арми ей наряд новый сшила. Мы ее в коробку положили и на чердаке спрятали. Хотели Делле подарить. А она забыла. И мы забыли. Я в прошлом году порядок наводил, нашел эту коробку, что за черт, думаю? И вспомнил ту историю… Крис? — Джулиан протянул сыну фляжку с виски.
Крис отрицательно покачал головой:
— Не, пап, мне завтра еще работать. Я эту бутылку допью и спать пойду.
— Так ты до сих пор первую мусолишь?
— А чего? Мне нормально.
Джулиан вопросительно поглядел на Маккинби.
— Крису работать завтра, а мне сегодня, — объяснил Маккинби. — Пленных с поля допрошу потом, иначе мне жестокое обращение припишут. А вот с корабля, который посадил Берг, надо бы сегодня. Там, насколько я понял, все целые?
— Они не сопротивлялись, — Джулиан поморщился, смачно глотнул и поморщился еще сильнее, но уже с удовольствием. — Очень удивились. Спросили — а что, по-человечески договориться нельзя было? Штурмовать обязательно? Странные ребята, левые. Явно случайный заказ подхватили. Я там перекинулся словечком с пилотом — они просто возили стремные грузы, ничего больше… А насчет Деллы, Август, — ты не переживай. У каждого в детстве остались обиды, уязвленное самолюбие, претензии к миру. И никому они не помешали вырасти нормальными людьми. Я, честно скажу, волновался одно время. Но потом ей стукнуло четырнадцать, и она осознала, как здорово дурить головы мальчишкам. Тут она разом научилась и выступать плавно, и глазками играть, и волосы укладывать, и отвечать двусмысленно… Все ее мальчишество как-то одномоментно превратилось в шарм. Парни просто-таки осаду нашего дома вели. Я и успокоился. Только сказал жене: Арми, тебе не кажется, что девочке пора бы побольше узнать о противозачаточных средствах? А то девка у нас любопытная, как бы чего не вышло. Оно, конечно, у нее братики есть, причем братиков много, и все они банда. Считают, что нефига другим пацанам на их сестру слюни пускать. Рылом не вышли и все такое. Но Делла и сама не промах. Самообороне, понятно, я ее в детстве еще обучил, это нормально, любой отец красавицы примерно к шести ее годам об этом задумывается, но ведь бывают ситуации, когда ногой по яйцам ну совершенно не хочется. Арми, к счастью, и сама так думала. Она ведь не оставила мечту, что дочка замуж за достойного человека выйдет. А вот чего Делла не знала и не умела до самого университета — она не пробовала спиртного и не танцевала. С танцами у нас форменная засада вышла. Арми ее отвела на занятия, причем Делла и сама хотела, лет двенадцать ей было. А учитель тайным педофилом оказался. Вот откуда у Деллы ненависть к педофилам, кстати. Простить себе не могу, что она это увидела. Нет-нет, сама она была хорошенькая, но по меркам мерзавца уже перестарок. Другая девочка была… семь лет. Ай, неважно. Август, ты в курсе, что на Арканзасе разрешен гражданский суд?
— Это, если не ошибаюсь?..
— В общем, он же суд Линча. Для некоторых преступлений, не для всех. Ну вот там было как раз преступление из списка. И подонка этого поймали на месте. На месте и повесили. А Арми растерялась. Они с Деллой домой возвращались, ну и, собственно… Собственно, Арми ублюдка остановила, а Делла соседей созвала.
— Суд Линча — штука опасная, — обронил Август. — Слишком велик риск ошибки, а то и чего похуже.
— Август, у нас очень мощное гражданское самоуправление. У нас, в общем, не все имеют право участвовать в уличном суде. Отдельный экзамен надо сдать, тогда в досье пометка ставится. Если на месте не набралось двенадцать человек с такими разрешениями — сдаем гада полиции. Набралось — они судят и выносят приговор. У нас же очень белая колония. И очень милитаристская. У нас, конечно, есть все, что полагается, только милиция — наша, добровольная, — она имеет больше веса, чем федеральная полиция. Зато уровень преступности самый низкий по колониям.
— Джулиан, мне как инквизитору слышать о достоинствах гражданских казней… сам понимаешь. И как инквизитору с образованием историка — тем более.
Джулиан только пожал плечами. Отпил еще.
— Это наше дело, тебе не кажется? Нас все устраивает. — Отпил снова. — Да, а после этого Деллу ни один местный учитель брать на занятия не захотел. Нежные они, эти танцоры. С воображением, да. Фиг с ними.
Он потянулся за фляжкой, на его руку легла лапища Криса:
— Пап, хорош. Хватит пока. Нормально сидим-то, чего ты зачастил?
— Да так… — Джулиан скривился. — Противно мне, если честно. Вот будет у меня внук, которого я не увижу даже… Берг весь из себя принц, дочку мою облагодетельствовал, значит. За все дни со мной даже не поздоровался ни разу.
— И кто тебе помешает внука повидать? — делано удивился Маккинби. — Ты же со Скоттом, как я недавно узнал, в хороших отношениях.
— С каким Скоттом?
— Мой дед который.
— А! — Джулиан несколько пьяновато засмеялся. — Дед у тебя хороший. Жесткий, ничего не скажешь. Но как партнер — то, что надо. Никаких соплей, договорились — все, железно. Всегда знает, чего хочет. Делла еще училась, помню. Звонок мне в офис. Главное, сам ведь позвонил, не своего главного по войне пнул. Так и так, я Скотт Маккинби, вы людей на обучение принимаете? Да, принимаем. Мне нужно то-то и то-то, сколько будет? Столько. Когда? Тогда. Принял, обучил, отослал. Через полгода снова звонит. Да, все хорошо, сами на выезде работаете? Да, работаем. Нужно то-то и то-то, сколько? Столько. Отработали, там сопровождение было. И вот так работаем. Звонит мне тут, с полгода назад. Джулиан, говорит, надо обучить стрельбе моих молодых индейцев, они вообще необстрелянные. Не вопрос, говорю, только предупреди своих — у меня тренером эльф работает. Парень он безжалостный. А за порядком следит орк с индейской четвертушкой и десятилетним стажем сержанта, причем служил за Ядром. Присылают мне полуроту. Ребята от восемнадцати до двадцати, самый задиристый возраст. Принимает их Шон Ти. И за неделю застраивает просто насмерть. Ничего, когда эльф их в учебу взял, никаких ксенофобских истерик у индейцев не случилось. Почему-то! — он захохотал.
— Кстати, Шон Ти, — кивнул Август. — Джулиан, я у тебя его заберу.
— Это как?.. Это еще почему?
— Телохранитель для Деллы и ее ребенка нужен. Ну и мне для парадных выходов.
Джулиан замолчал. Улыбка пропала. Зато появилась у Криса. Нехорошая такая улыбка.
— Не понял. Август?..
— Я ж тебе сказал: захочешь внука повидать — позвонишь Скотту. У меня режим дня нечеловеческий, а когда меня будят, я не люблю. Поэтому звони Скотту, у него расписание четкое, можно не опасаться, что позвонишь в полдень, а он только час назад спать улегся. Он тебе всегда скажет, где сейчас Делла. Я так понимаю, жить она будет одной ногой на Танире, другой в Шотландии.
Джулиан похлопал глазами, и Маккинби понял, что этот забавный жест Делла унаследовала от отца.
— Совсем не въехал. Не, ну я чую, что Берг идет лесом… Да? А Шотландия тут при чем? Ты же вроде как сказал, что о браке речи нет?
— При том, — Маккинби оперся локтями о столешницу, — что брак тут не нужен. Мою прабабушку — она же прабабушка Макса, — зовут Гвиневера ван ден Берг. Бабушка Дженнифер. Она тоже, как и Делла, свое имя не любит и обходится чем-то близким к нему, но современным. Первым браком она сходила за Берга, вторым — за Маккинби. Макс ее правнук по одной линии, я — по другой. Так вот, бабушка Дженнифер очень-очень хочет, чтобы ее праправнук рос под ее присмотром. А мой дед Скотт, сын Дженнифер, очень-очень любит свою маму. И сделает все, что она попросит.
— О-оп-па… — протянул Джулиан, медленно откидываясь на спинку скамьи. Поглядел на сына: — Нехилый поворот событий.
Крис усмехнулся шире:
— Ты еще не знаешь какой! А я весь из себя солдафон, простой как палка, но слушать внимательно у нас не только Делла умеет. Насколько я понял, там с правами на княжество запутанная история. По всему выходит, что последний человек, у которого эти права неоспоримы, — та самая бабушка.
— Именно, — сказал Маккинби. — Потому что договор, согласно которому она отказывалась от прав на имущество, был подписан под давлением, плюс одной из сторон не выполнен. С точки зрения права дело абсолютно выигрышное. Мы не лезли, потому что репутационные потери были бы слишком велики. Нас просто не поймут, если мы отсудим княжество в пользу Маккинби. А вот если в пользу удобного нам Берга, причем Берга, происходящего от старшего сына Дженнифер, — очень даже поймут. Собственно, пока мы ничего делать не станем, это козырь на случай, если Макс выкинет номер. Тогда да, княжество возвращается к бабушке, а она назначает своим единственным наследником ребенка Деллы.
Крис посмеивался:
— А я-то думал, чего это ты так безропотно свалил… Вроде как уступил. Подумал еще, непохоже на тебя.
— Естественно. А чего мне там делать? Там ты был. Ну что, ты Берга на место не поставишь? Еще и лучше меня поставишь. Поэтому я оставил Деллу с тобой и пошел в укромное место посовещаться со своими. Надо было спросить хотя бы ради приличия: ну как, я тут один бьюсь или клан тоже вступает в игру? Связь паршивая, но сообщение-то отправить можно. Четверти часа хватило — вопрос наболевший, ответы на него у всех заготовлены. Дед спросил Дженнифер и с ходу отписал мне. Потом Дженнифер еще с Валери, матерью Макса, коротко поболтала. Валери идею поддерживает. Она в таком случае получает железные гарантии, что старость проведет дома и чокнутый сынок не сдаст ее в лечебницу. Опять же, с родней примирение, о котором она втайне мечтала всю жизнь. В общем, на нашей стороне еще и часть Бергов. А та часть, которая не с нами, все равно против Макса. А вы — да, вы попадаете в разряд родственников. С правами. Скотт, конечно, попытается обучить вас хорошим манерам, но тут приедет Лайон и скажет: не порти настоящих мужиков. У нас веселая семья, что ни говори…
— Генерал Лайон Маккинби, — сказал Крис с улыбкой, обнимая ладонями полупустую бутылку пива. — Кто бы мог подумать, что все так сложится. Что будем хотя и безумно дальними, но родственниками.
— А у нас на дальность родства внимания не обращают, — сказал Маккинби. — Ты Маккинби? Свой, брат. Ты из родственной семьи? Кузен. У меня здесь двое ребят, Маккинби, которые мне, например, вообще кровными родственниками не приходятся. Так вышло. То есть на пятнадцать колен назад — ну нет у нас общих предков. Фамилия одна.
— А что, нормально, — согласился Джулиан. — Нас если собрать, то человек триста только тех, кто по рождению Слоник, наберется. Плюс еще родня с другими фамилиями. И вот что странно. Я совсем не историк, но так, интересовался. В том же двадцатом веке, двадцать первом, семей уже толком не было. Мама-папа, и то не всегда, да родные братья-сестры, и тоже не обязательно. Бывало, двоюродные не то что не встречались никогда, а даже и не знали друг о друге. Полная фрагментация общества. А сейчас — снова, как в Средние века, династии, кланы…
— Колонизация, — сказал Маккинби. — Это все колонизация. Ее удобней вести родом. Большая семья получает преимущество. Джулиан, семья сохраняется, пока в ней есть смысл. В двадцать первом веке семья нужна не была. Уровень жизни такой, что любой человек мог в одиночку вырастить ребенка. Скорость жизни такая, что не имело смысла зарабатывать больше, чем тебе нужно живому. Да, ты разбогатеешь, а после твоей смерти деньги разойдутся в считаные годы. Не говоря уж о том, что разориться можно было буквально в один день, из-за очередного политического или ресурсного кризиса. Девать деньги, по большому счету, было некуда: Земля маленькая, каждый шаг регламентирован, развернуться негде. Поэтому их вкладывали в общество. В политику, в благотворительность, в развлечения. Тем самым граждане сами выращивали целые поколения и касты бездельников. Одной из самых востребованных профессий была журналистика. То есть профессиональный болтун и сплетник был влиятельным лицом. Не производитель материальных ценностей, и даже не ученый — просто болтун. Тот, кто не производит ничего, кроме белого шума… Колонизация изменила все. Болтовней на дикой планете не проживешь, с голоду умрешь. Территорию в одиночку не удержишь, и на наемных работников полагаться можно не всегда. Наемник пришел и ушел, его держат только деньги. А запрос уже не только на деньги, но и на духовные связи. Поскольку связи ценятся, то их закрепляют кровным родством. Опять же, вернулось понятие ответственности, напрямую связанное с владением землей. Земля порождает ответственность, ответственность порождает долг, долг порождает права. Когда земли на всех уже не хватает, система начинает рушиться внутрь себя. И вот уже во главе угла остаются права, а долг становится бременем, от которого культурному человеку прилично избавляться, и обществом это одобряется. В двадцать первом веке у родителей почти не было права навязывать свою волю детям. Люди вырастали в ощущении, что государство и семья им обязаны, а вот они не обязаны никому и ничем. Все разговоры — о нарушении прав, а долг превратился в насилие над личностью. Государство из системы общественных договоров и компромиссов стало аппаратом насилия, соответственно, развалились и общественные институты, породившие систему договоров. Сейчас все восстановлено, поскольку в этом есть необходимость. Детей воспитывают в семейных традициях, не оставляя им особого выбора. Потому что земля. Потому что она требует ответственности. Поэтому опять на первом плане не права, а обязанности. И я так думаю, тенденция еще лет двести будет сохраняться, места в галактике достаточно.
— А когда оно кончится, мы полезем в Саттангский тоннель — и в соседнюю галактику, — мечтательно сказал Крис. — И места снова станет до… докуда хочешь.
— Ну, за это надо выпить, — решил Джулиан и решительно отобрал фляжку у сына.
Крис тоже приложился из вежливости, и Маккинби не отказался. Капли виски обожгли губы. Почему-то в ответ остро дернуло рану на левой ладони. Вот ведь глупость какая. Хотя почему глупость? Плох тот историк, который никогда не пробовал принести жертву своей кровью… По крайней мере, это интересный опыт. Ощущения были волнующими.
Делла рядом со статуей отключилась, и Маккинби почувствовал, что это не опасно. Усталость, шок, слабость. Он аккуратно положил ее на доски, чтобы не застудилась на каменном полу. И понял, что остался совсем наедине с Матерью Чудес. Он подошел, посмотрел ей в глаза. Казалось, она видит его насквозь. Видит и понимает. Рассудком он знал, что ее глаза — всего-то камеры. Но эти камеры сделали Чужие. И кто его знает, что еще они сделали… Если даже люди умудрились создать андроидов. И по крайней мере один из андроидов оказался вполне достойным человеком. Маккинби помнил первую встречу. Помнил, как уставился на него с изумлением. А андроид с отчетливо хмурой интонацией спросил его: «Вам бы понравилось, если бы вас так разглядывали? Как диковинную обезьяну в зоопарке?» И Маккинби извинился. Потому что это было правильно. Не был андроид машиной.
И Мать Чудес не была машиной. В конце концов, подумал Маккинби, что мы знаем о влиянии воли на физику процессов… Кровь на алтаре концентрирует волю. Она вызывает направленный выброс энергии. Да, этой энергии — меньше, чем от солнечного света на квадратный сантиметр ярким днем. Но ведь чтобы обрушить карточный домик, достаточно слабого дуновения. А чтобы создать величайшую книгу, не нужно рубить топором. Книга рождается в уме, за доли секунды, запись — это уже другой процесс. А тот, что прошел в уме, потом вызывает революции, священные войны, меняет нравы и толкает людей на подвиги. Физические подвиги. Выход в космос, например.
Маккинби понимал, разумеется, что его рассуждения — слабая попытка рационализировать пещерные инстинкты. Те самые, которые у человека прячутся под шелковой одежкой культуры. Но интересно, однако, откуда эти инстинкты вообще взялись у человека, ведь животные не приносят жертв. Добычей с вожаком делятся, не без того…
Он подобрал нож Деллы. Внимательно рассмотрел левую ладонь. И крепко провел лезвием поперек нее. Кровь была густой, темной. Маккинби ничего не загадывал. Он просто вложил всю душу в одно движение — в то, которым прижал свою окровавленную руку к ладошкам Матери Чудес.
А потом аккуратно закрыл рану остатками перевязочного пакета. Теперь он понимал Деллу, которая перерезала свой шрам. Он-то знал, от чего именно остался тот белый рубец…
— Об одном жалею, — признался Крис. — Как же мне хотелось дать по морде Бергу! Стоит он, такой умудренный, такой снисходительный, и объясняет мне, щенку, какие все негодяи, а он один весь в белом… Сдержался. Сейчас жалею. Поздно уже. Да и как-то, учитывая его перспективы, некрасиво.
— Это точно, — сказал Маккинби. — Особенно если учесть, что он ближайшие пару недель будет только по чипу перестукиваться, поскольку говорить не может.
— О как. И почему?
— На глазок — челюсть сломана. Насколько сильно, не скажу, я мельком смотрел.
Крис засмеялся.
— И кто ломал, конечно, не скажешь.
— А зачем? Главное не кто, главное — с какой целью. К Делле он больше не сунется.
— Эка… значит, хорошо ему челюсть сломали. Убедительно, — фыркнул Джулиан. — Я вот так навскидку и не скажу, как надо сломать челюсть мне, чтоб я отказался от действительно важной для меня затеи. Это ж не смертельно.
— Смертельно было то, что он услышал потом. А челюсть — так, для концентрации внимания.
— Вот это по-нашему! — обрадовался Джулиан. — А то просто ломаная кость несерьезно как-то. Это ж Берг. Он, говнюк, неуправляемый. Смысл его пугать, его валить надо…
— Август, у тебя на него что-то настолько серьезное? — спросил Крис. — У меня фантазия отказывает, чем его реально можно напугать.
Маккинби достал две карточки. Две копии. Бросил Слоникам.
— Знать должны только вы. Делле ни намеком.
Маккинби сидел и ждал. У Слоников синхронно вытянулись лица. Крис потянулся за фляжкой. Джулиан, поскрипев, достал сигареты.
— Август, один вопрос. И ты, зная это, еще разговаривал с ним? Небось, и за руку здоровался? — спросил Крис.
— Запись ко мне попала несколько месяцев назад. Это первое. Второе — сам эпизод имел место до того, как ему удалили опухоль мозга. Собственно, конкретно после этого был развод. Третье — нет, руки я ему не подал и тебе не советую.
Джулиан хлебнул виски и закурил следующую сигарету.
— Тебе худо не станет? — осведомился Крис.
— Нет. Август, значит, Шона Ти ты получишь. Без вопросов. И вот еще. У тебя штатный пилот самолета, яхты, да и просто водитель ведь есть?
— Честно говоря, нет. На Кларионе есть штат, и в Шотландии есть, а для себя у меня нет. Я плохо лажу с людьми. Самолет и яхту иногда сам вожу, иногда мой дворецкий, Тед. Машину — только сам, даже Делле не доверяю.
— Я тебе парня пришлю. Ну, как парень? Сорок семь ему. Спа-акойный, как удав. Молчаливый. Без семьи. Не пьет, не курит. Может в выходной в бар сходить, выпить пару пива — и домой. Водит все. Но дело не в этом. У него двадцать два года диверсионного стажа. Потом занесло его на минное поле, подорвался, дополз до базы и кишки свои в руках принес. Заштопали. Ты подумай. Он ничего особенного не хочет. Мечтает о спокойной жизни в частном доме, чтобы возить хозяйку в салон красоты и по бутикам, детишек в школу, хозяина с любимым шпицем на собачью выставку… Животных любит. Я просто вспомнил, у тебя собаки. Он, помимо прочего, неплохой кинолог. И лошадь может выездить. В общем, принцип простой: достойная оплата плюс полная федеральная медстраховка с покрытием огнестрельных ранений. Лишние вопросы задавать не обучен.
— Базовое образование?
— Земля, Калтех. Инженер систем автоматической защиты.
— Ну да, одна из подходящих для диверсанта специальностей… Спроси, он готов, если понадобится, работать оперативником под Деллой? А то мне осточертело, что она под пули лезет.
— Я ж тебе говорю: он вопросов не задает. Плати — сделает. Что скажешь.
Маккинби пожал плечами:
— Рейс на Землю и обратно я ему оплачу. Для собеседования. Поглядим.
— Н-ну, Берг… — Крис нервно усмехнулся. — Ладно. Ладно. Я запомнил.
Маккинби поднялся.
— Мне пора. С вами хорошо, но работа не ждет.
Попрощался со Слониками и медленно пошел к большой палатке, где разместили пленный экипаж курьерского корабля. Проходя мимо своей палатки, не удержался, заглянул внутрь.
Горел ночник. Делла спала на его койке, повернувшись носом к стене. На индейской циновке у кровати, улегшись прямо на тапочки Деллы, дрыхла вверх ногами Василиса, выставив пушистое пузо на всеобщее обозрение.
Маккинби тихо улыбнулся и пошел работать.

* * *

Старейшины спорили и ругались всю ночь. Патрика угораздило ляпнуть, что нашими силами можно доставить Мать Чудес в ее храм буквально за половину дня, тогда как индейцы перевозили бы ее четыре месяца. Проблема заключалась в том, что до главного праздника десятилетия, когда храм на сутки открывался для всех, оставалось совсем немного. С учетом погоды был немалый риск, что статую не успеют вернуть в храм к празднику. Старейшины соглашались, что надо спешить. Но категорически не доверяли чужакам: один раз сперли и второй раз сопрут.
К утру нам предложили компромисс: старейшина Твин летит с нами. В его свиту войдут почтарь, уважаемые старики и гвардейцы. Индейцы очень хотели взять у нас заложников, на что Август послал их лесом. Сказал, что ему, в общем и целом, делать больше нечего, как возить их статуи, он в те края по своей надобности летит, и если индейцы не доверяют воздушным перевозкам — пусть тащат на своем горбу.
Через час после тусклого рассвета споры прекратились. Дик Монро выделил лишний катер для индейцев. Пришел Патрик, совершенно трезвый, в терминаторском камуфляже, чем вызвал глухое негодование стариков. Старики-то летели при полном параде. В нашей группе были Август, я, Крис, Санта, Лур, андроид Федор Добров, Дик Монро и неизбежная Василиса. Плюс на двух катерах летели техники, которые должны были установить системы автоматической защиты границ — Август спешил закрепить за собой кусок саттангской земли, — и десяток Боевых Слонов просто на всякий случай.
Почти весь трехчасовой перелет я проспала. Впрочем, наш катер вообще был сонным царством. В багажнике мягко мерцала Великая Мэри, уютно завернувшаяся в мою полевую куртку — надо же, как понравилась вещица! — у ее ног калачиком прилегла Василиса. Спал Крис, по привычке использовавший перелет для отдыха. Задремала Санта, смешно клюя носом. Лур если и не спал, то медитировал с закрытыми глазами. Август работал половину ночи и уснул едва не до взлета. Спал как ребенок, уронив голову набок и приоткрыв рот. И я спала. Бодрствовали двое — Федя Добров, который вел катер, и Дик Монро, который всю ночь кувыркался с юной индианкой и оттого чувствовал себя помолодевшим. Бывают такие люди, которых секс совсем не утомляет — наоборот. В старину его, несомненно, сочли бы энергетическим вампиром.
Удобное место для посадки нашлось в километре от Храма. Я вылезла, поежилась: здесь еще царила ночь, было холодно. Из багажника выпрыгнула Василиса, превентивно нагавкала в темноту и скрылась в кустах. Но стоило Феде извлечь роботизированную тележку — не на руках же тащить статую целый километр! — как Василиса немедленно оказалась тут как тут. Ревниво и подозрительно обнюхала тележку, уселась рядом.
Садились другие катера. Я подошла к тому, где летел старейшина Твин. Трап опустился, но никто не вышел. Я заглянула в салон. Старики сидели с вытаращенными глазами. Я спросила, в порядке ли они.
— Я видел небо! — вымолвил Твин, переведя на меня стеклянный взгляд. — И землю с высоты, на которой птицы уже не летают. Я увидел, как огромна наша земля. Как широки ее воды и поля, как высоки горы.
Понимаю, чего ж не понять. На меня в четыре года тоже произвел сильное впечатление вид из иллюминатора.
Почти одновременно с двух сторон подошли Патрик и Дик Монро. Дик немедленно вцепился в царя.
— Патрик, я сверху глянул на пролив между материками — а там ведь немного. Километров двести от силы. И что-то мне по цвету воды показалось, что там и неглубоко. Я к чему? Совершенно не проблема ставить мост. Обычный стационарный мост, полос где-нибудь на двадцать.
— Дик, я сейчас не готов говорить о делах, — предупредил Патрик.
— Я не предлагаю тебе говорить. Я предлагаю тебе обдумать готовую идею, которую можно реализовать за полгода. У тебя к весне будет надежное сообщение между материками.
— Для начала, у меня к весне не будет дорожной сети, а без нее смысла в двадцатиполосном мосте никакого, он не окупится.
— Ха! — презрительно фыркнул Дик. — Патрик, когда у тебя будет дорожная сеть, тебе и ста двадцати полос не хватит!
Патрик только отмахнулся от назойливого инвестора, который отказывался чувствовать величие момента.
Мы тем временем перегрузили статую на тележку и тихонько поползли к храму. Занимался рассвет. Василиса топала рядом с тележкой и время от времени порыкивала на нее — чтоб, значит, и думать не смела, и в мыслях даже не держала удрать с добычей. Старейшина Твин, который догнал меня, спросил:
— Зачем твоя собака рычит на Мать Чудес?
— Нет, она рычит на тележку. Ей кажется, что тележка живая. Собака подозревает, что тележка может украсть доверенное ей имущество. Поэтому и сторожит.
— Какая глупая собака! Тележка без людей просто мертвое железо.
— В нашем мире роботы превосходно обходятся без людей. Им нужно только отдать приказ — дальше они справятся. Конечно, приказ всегда отдает человек. Но он может находиться очень далеко от места событий. Он может послать роботов, чтобы те ограбили склад с товарами. А такие собаки мешают роботам воровать ценные вещи.
— И что она сделает, если увидит тележку-воровку?
— Разломает ее.
— Железную тележку?!
— Да. Она может разломать даже такой катер, на котором ты прилетел. Но совсем разваливать его не обязательно — собака знает все уязвимые места и просто сделает так, чтобы он не смог двигаться.
Старик поглядел на собаку с уважением.
— Ты разводишь этих собак?
— Нет, старейшина. Ее подарил великому воину другой царь.
— Наверное, великий воин оказал большую услугу?
— Да.
— Расскажи мне, великая колдунья, с кем воюет этот воин? Кого он победил?
— Он воюет не с царствами и армиями, а с беззаконием, несправедливостью и злом. И с теми людьми, которые служат бесчестью. С такими, как Хесс. В молодости он просто воевал, ему было шестнадцать, когда он прославился и стал героем.
— Наверное, он добыл много золота? Велики ли его богатства?
— Он по рождению вельможа. Ему принадлежит такой же большой мир, как Саттанг, и не только он. У его семьи еще двадцать восемь таких миров. У нас это неудивительно. Мой брат, ты его видишь, тоже владеет большим миром.
Старейшина поцокал языком.
— А тот, великий колдун, который прилетел последним, он тоже вельможа?
— Он богатый человек. У него нет миров, но они ему не нужны. Он владеет тысячей кораблей, которые ходят между мирами.
— Да, теперь я вижу, что вы достойные люди. Я требовал казни для твоих слуг, это правда. Но отчего они вели себя как голодранцы, как разбойники, а не как слуги великой колдуньи, сестры вельможи? И отчего ты не сказала о себе правду?
— Твин, я все о себе рассказала. Хесс знал, кто я. Это он утаил от вас правду. А мои слуги были испуганы. Кобыла, когда боится, бьет задом и копытами, и кажется дикой и глупой. Так и люди делают. Ведь с ними поступили неправедно.
— Да, — согласился Твин. — Я ошибался. Велика сила Матери Чудес, что дала она всем, кто ошибался, время понять ошибку.
Я промолчала.
Перед нами выросла громада храма, казавшаяся в два раза больше из-за зыбкого сумеречного света. Индейцы остановились в благоговейном молчании. Август выждал минуту. Налетел порыв предрассветного холодного ветра, принес морось. Август немедленно втянул голову в плечи и решительно зашагал вверх по титанической лестнице. Индейцы, кажется, остались недовольны, но смирились — потому что тележка со статуей тоже поплелась за Августом.
Внутри было очень темно, пахло мышами и старым, прокисшим тряпьем. Твин взял было незажженный факел у входа, но Август уже включил мощный фонарик.
— Да-а… — протянул он с легким ужасом. — Вы когда здесь в последний раз уборку делали? Следить же надо за культовыми сооружениями. Все стены в плесени. А половина конструкций, между прочим, деревянная. Они через пару лет обрушатся.
— Сила Матери Чудес такова… — начал было Твин.
Его перебил Дик Монро:
— Да-да. Давайте расходовать божественную мощь на то, с чем легко справится толпа безмозглого быдла. Вместо того, чтоб найти пару зодчих и пригнать сюда сотню рабов им в помощь, вы будете ждать, что статуя сама отремонтирует свой дом.
Твин остолбенел. Мы, надо сказать, тоже — потому что Дик даже в шутку не признавал никаких богов. С другой стороны, по существу он был прав.
— Где она стояла? — спросил Август, озираясь по сторонам.
— Здесь, — Твин показал на высокий каменный постамент в центре зала.
Август внимательно оглядел его, зачем-то постучал по боковой грани.
— Она всегда здесь стояла?
— При мне была тут, — вмешался Крис. — Но мне тоже показалось, что это не исконное ее место.
— Бабка говорила мне, что раньше Мать Чудес стояла в малом храме, — внезапно заговорила одна из старух. — Но в нем обвалилась крыша. К тому же он был слишком тесным для паломников. И совсем не величественным. Тогда великий царь Энтеал воздвиг новый храм, и Мать Чудес получила достойное жилище.
— А где был малый храм? Ты можешь отвести нас туда?
— Постой, чужеземец, — сказал Твин. — Ты совершил великий подвиг, но Мать Чудес должна быть там, где…
— Этот храм — богатый гроб для нее, и ничего более, — перебил Август. — Твин, когда мы нашли ее, она сказала Федору, что у нее кончаются силы. Она должна стоять именно там, куда ее поместили древние Чужие, или Старшие, не знаю, как вы их называете, но вы должны их помнить. Они прилетели тысячу лет назад или даже больше. Они построили эту долину, выдолбив котлован на горном плато. Они поставили дома по всей планете и запретили вам приближаться к ним. Этих домов было мало, три или четыре, но вы решили, что это жилища для богов, сошедших с неба. Потом вы стали строить свои храмы по тому образцу. И точно также объявили запретными — священными — земли вокруг них. И верили, что невидимые Духи убивают людей, забредших в те земли. Вы придумали истории с кровавой платой за проход. А я знаю, что было на самом деле. От домов, какие поставили пришельцы, шла смертоносная волна. Она невидима, но опасна для живого. Вы сочли, что это Духи.
— Электростанции? — спросил Патрик. — На ядерном топливе?
Август покачал головой:
— Трудно сказать. Может быть, даже и звук. Или вирусы. Я заметил три таких точки, когда смотрел на снимки Саттанга с орбиты. Круги с радиусом в пять километров. Именно пять километров — ваша «священная» дистанция от храма. Но вокруг обычного храма мигом нарастает лес. А в тех местах нет ничего. Я бы не стал туда лезть без скафандра.
— Так, хорошо, — кивнул Патрик, — разберемся. Почему ты думаешь, что Мать Чудес надо вернуть на прежнее место?
— Потому что это робот. На очень мощных, но не вечных аккумуляторах. И заряжаться они должны там, где для них есть контакты, или разъемы, или еще какая конструкция. Вот, гляди, — Август с усилием приподнял статую и показал на ее ноги снизу. Действительно, ступни были идеально плоскими и отполированными. — Я заметил, когда первый раз поднял ее. Я уверен, что она стояла на металлической пластине.
— Нет, — снова встряла старуха. — Бабка говорила, что было каменное зеркало. Такое гладкое, как лед на пруду, если он замерзает в безветренную ночь. Зеркало из белого камня. Но оно треснуло, потому что под него проросли корнями священные деревья и от корней пошли новые побеги.
Август только вздохнул. Очень тяжело.
— Пошли искать. Федор, сдается мне, работы у тебя будет невпроворот.
— Я справлюсь, сэр, — ответил андроид.
Патрик тем временем объяснял ситуацию недовольному Твину.
— Чужие, — сказал тот, — вы не можете знать ничего о тех временах.
— Погоди, Твин, — не выдержал Крис. — Я расскажу тебе историю. Послушаешь? Спасибо. Жили когда-то на Земле два друга — Айвен и Билли. Однажды их позвали на помощь в небольшой город, почти как ваша деревня. Там пропала девочка, маленькая, и ее надо было найти. А еще в округе происходили разные непонятные события. Два друга нашли эту девочку. Она опекала стайку Серых Малышей. У них был круглый корабль, как блюдо. Девочка сказала, что у них погиб пилот и они не могут вернуться домой, но она научилась управлять этим кораблем. Она улетела, обещав вернуться, но никогда не вернулась. Она присылала весточки маме. И однажды она рассказала, что пилот был нужен не Малышам, а их Старшим. Что Старшие умерли, и она заменит их. Она рассказывала про мир, в котором жили люди, спереди как человек, сзади как медведь. Она назвала несколько слов из их языка. Этот мир, куда она увела Серых Малышей, — Саттанг. Люди, которых она тут увидела, — индейцы. А теперь я тебе еще кое-что скажу. Айвен женился на ее матери. И от ее брата пошел мой род. А от дочери Билли пошел его род, — Крис ткнул пальцем в Августа. — Талисман, который ты видишь на шее Матери Чудес, принадлежал моему предку Айвену. Я расскажу тебе историю этого камня — ваши старики ее не знают. Провожая девочку, Билли отдал ей свой талисман, потому что он показывал путь. Девочка надела его на шею Матери Чудес. А от Айвена мне достался другой талисман — он показывал правду. Когда я нашел храм, то поменял талисманы: Матери Чудес важнее видеть правду, чем путь. Тот талисман, который был раньше, сейчас у него, — Крис показал на Августа. — Это талисман его предка. Но и это не все. Однажды я попал в беду. В большую. Выбираясь из нее, я угодил в дивный мир, прекрасней которого нет. И там я нашел такую же долину, только без храма. Я спустился в подземелья и увидел там спящих Серых Малышей. Ваши боги пришли на Саттанг, но жить хотели в том мире. Теперь там живу я. Скажи — тебе этого довольно, чтобы судить о наших познаниях?
— Как звали ту девочку? — спросила вдруг старуха.
— Сара Сэйер.
— Сэя Сэя, — удовлетворенно сказала старуха. — Да. Когда моя бабка была молода, старики рассказывали о ней. Девочка, у которой были длинные волосы на голове, и больше нигде не было. Когда она появилась, еще сиял один Учитель. Но он уже угасал. Как погасли шестеро до него и Мать Чудес. Она была живой. Но потом погасла и воссияла в новом облике — в том, в каком и живет поныне. Всех, кроме угасающего Учителя, уложили в большие прочные ящики и спрятали. А девочка взяла Учителя на небо и сказала, что отвезет его домой и вернется с другими Учителями, Она не вернулась. Мы ждем их.
Твин внимательно оглядел всех.
— Веди нас к тем развалинам, — велел он старухе.
Следующие два часа мы искали хоть какие-то следы древнего храма. Шел мелкий, но с поразительными смачивающими свойствами дождь. Мы шастали по зарослям, в которых высоченные, с редкими кронами деревья снизу подпирались сорной порослью и колючим кустарником. Индейские старики, мокрые до нитки, выглядели жалко, но уходить отказывались. Патрик ругался. Дик Монро, естественно, полетевший в цивильном, догадался запастись зонтиком, но не догадался взять болотные сапоги, и вслух мечтал о стаканчике грога. Наша форма пока еще держала водяной удар, но Август уже трижды, пробегая мимо, намекал, что мне лучше пойти в челнок. Лучше всего было Василисе: она самозабвенно мышковала. То и дело раздавался треск, с которым она ломала кусты, потом слабый короткий писк — поймала.
Устав месить лесную грязь, я присела на поваленное дерево. По коре туда-сюда сновали крупные блестящие жуки. Я отстраненно подумала: сумасшедшие какие-то насекомые. Зима на носу, дождь хлещет, а они бегают. Как будто теплокровные. Прилетела нахальная птица с сойку размером, серая в пятнышко, посмотрела на меня недовольно, сцапала жука и упорхнула. Пришла Санта, принесла мне термос с горячим чаем и села рядом.
В десяти метрах от нас Василиса рыла под деревом. Дерево было огромным, в два обхвата, густо опушенным порослью, с выпирающими узловатыми корнями. Василиса по плечи была в мокрой земле, но я не хотела думать о том, как эту грязнулю везти в багажнике катера, а потом, в лагере, отмывать. Она ж еще и вырываться будет. В итоге из нее получится чистая собака, которую можно без опасений пустить в палатку, а из меня — очень грязная разведчица, потому что в процессе мытья Василиса вытрется обо все, что рядом. Придется и мне тоже мыться. Горячий душ — это, кстати, хорошо, и даже очень…
— Вась, хватит копать, — лениво сказала я. — Соберешь же на шкуру центнер местного перегноя.
Ну да, услышала она меня, как же. Ей там из-под земли вкусно пахло. Повернулась ко мне мохнатой задницей, выгребла передними лапами землю из норы, чтоб не мешала, и снова нырнула. Лапы заработали вдвое быстрее. Сначала мне на ботинки прилетело несколько горстей земли, потом на колени упал кусок корня. Я привстала, и тут мне в лоб ударило что-то небольшое, но очень твердое. Собачьи когти заскребли по камню.
— Васька, стоять! — рявкнула я.
Она высунула голову из ямы, посмотрела на меня — и продолжила копать. Я подошла и отпихнула ее. Василиса бесцеремонно лязгнула зубами и полезла в яму, как будто ей там медом было намазано. Плюнув на все умные советы кинологов, я ухватила ее за хвост и потащила прочь. Василиса рычала, вырывалась, клацала пастью — я тащила. Санта подхватилась и побежала за помощью. Моя нога попала на кучку опавших листьев, скользких от влаги, я не удержала равновесие и поехала, Василиса в этот момент дернула, влетела в яму, я вслед за ней…
— Это еще что такое?! — раздался над головой громовой окрик.
Василиса запищала — Август просто поднял ее за ошейник и аккуратно отсадил подальше. Я побарахталась и вылезла сама. Василиса скулила и рвалась в яму.
А в яме явственно сверкали большие куски белого камня. Полированного.
— Она технику чует, — решил Август. — Пытается уничтожить. Или… Просто чует.
— Кто нашел вход в дом Чужих на Дивайне? — закончила я за него.
— Вот именно. Надо будет ее потом наградить. Попрошу у Майкла мяса. Вася, ты хорошая собака, умная собака, молодец… А теперь — сидеть! И молчать.
Я уставилась на дерево. Побег расколол постамент Матери Чудес. Было это лет семьдесят назад. Дерево выглядело лет на пятьсот, но это по моим меркам. Если же это что-то быстрорастущее, вроде земной осины, то оно за семьдесят лет могло не только вырасти, но и упасть от старости. А уж какой слой перегноя способно создать под собой лиственное дерево за семьдесят лет — я знаю не понаслышке.
Прибежали все. Тоже уставились на дерево. Василису, чтоб не мешала, привязали подальше, она жаловалась на весь лес. Дождь усилился. Дик, обнаружив у себя неожиданно сухие сигареты, курил и обреченно разглядывал окрестности.
— Здесь надо рубить все, — изрек он. — И корчевать.
— А пока будем корчевать, эти корни вывернут наружу все, что осталось от постамента, — возразил Патрик. — Мы и так не слишком сильны в технике Чужих, а уж после подобного разгрома не разберемся и за двадцать лет.
Послали в храм за Федором, который остался сторожить Мать Чудес. Федор явился со статуей на руках. Пристроил ее на ровном месте и полез в яму.
— Здесь труба, — сообщил он. — Целая. Похоже на окаменевшую смолу, материал довольно вязкий. Каменная плита играла роль заглушки, крышки, защищающей от попадания внутрь мусора. Дерево сдвинуло только заглушку. Надо рубить, выбирать корни и снимать полметра почвы. Желательно еще почистить трубу.
Старики завздыхали — все-таки священное дерево. Нет-нет, они понимали, что истинный трон Матери Чудес важнее. Но и с деревом надо бы поделикатней. Условились, что мы свалим дерево, а они похоронят его на чистом костре, со всем уважением.
Подогнали два челнока. Разобрали инструменты, свалили дерево. Пока Федор вырезал крупные корни, стоя по пояс в яме, кто-то распиливал дерево, кто-то орудовал индейскими лопатами — нашлись в храме. Через час нашим глазам открылся верх колонны, зато в земле были уже все, кроме Дика Монро. Даже у Твина появился грязный мазок на морщинистой щеке.
Вспыхнул погребальный костер для священного дерева. От него потянуло теплом.
Федор бережно усадил статую прямо на колонну. Постоял минуту.
— Да, — торжественно сообщил он. — Это ее место. Идет пополнение запасов энергии.
Патрик с тоской поглядел на небо.
— Но ее нельзя так оставить. На этом пустыре, в кустах… А что делать с праздником?!
— Я тебе скажу, что делать, — отозвался Дик Монро. — Завозить сюда твою гвардию для охраны и армию рабов. Пусть разбирают большой храм, камнем из него мостят дорогу, рубят лес и строят хотя бы временный храм. Пусть расчищают пространство на километр вокруг. Везут гальку и песок, саженцы благородных деревьев, разбивают парк, устраивают тут парадиз. Строят для паломников бараки, с прицелом на масштабный гостиничный комплекс. Здесь понадобятся как ночлежки для бедных, но, разумеется, подальше, так и фешенебельные корпуса — для богатых.
— Дик, этот храм открыт одни сутки в десять лет, — напомнил Патрик.
— А вот это — глупо и безнравственно, — заявил Дик. — Это не твоя богиня. И не твоих жрецов. Какого черта они запрещают народу любоваться своим кумиром?! А может, народ что-то важное для себя понимает, пока медитирует на этакую красоту?! Послушай меня. Придумайте, чем объяснить изменение традиций. Да хоть тем, что у богини завелся братик, или тем, что после чудесного спасения из плена жизнь обязана стать иной. Что-то я там слышал, будто грядет рассвет над Саттангом… Ну, кого я учу, ты же социолог. Составляешь расписание посещений. Открытый доступ и технические работы, объяснишь их чем угодно, хоть тем, что богине надо побыть одной и подумать о судьбах Саттанга. Никакой официальной платы, но везде, вдоль всех дорог — урны для пожертвований. И не вздумай тратить эти деньги на оплату храмовых работ! Это ты, парень, честно оплатишь из казны. А на собранные с народа деньги ты откроешь школы. И пусть все знают, что эти деньги идут именно на школы. Так ты, заплатив только за храм, решишь проблему всеобщей грамотности.
Патрик вопросительно поглядел на Твина. Старик величественно кивнул:
— Да. Один день — слишком мало, чтобы в храм вошел весь народ. Надо открыть. Чтобы каждый мог убедиться — ты вернул истинную Мать Чудес, а не чужацкую подделку.
— Попутно здесь не помешали бы специалисты, которые могут разобраться в технике Чужих… — продолжал Дик.
— И где я тебе их возьму?! — почти завопил Патрик. — Ну, покажи мне хоть одного человека, который разбирается в телепатии и чертовых биотехнологиях! Или, может, ты мне скажешь, в каком Шанхае я куплю чертовы запчасти для чертова приводного маяка Чужих?! Ты думаешь, я только о храме забочусь, да?! А я думаю, как сделать, чтоб эта мать-ее-конструкция еще и заработала!
— Не беспокойся, — меланхолично сказал Август, веточкой счищая с себя грязь. — Я же оставляю здесь специалиста, который разберется в проблеме, — он показал на Федора.
— Но работать-то он будет на тебя!
Август пожал плечами и не ответил.
— Мы не успеем сломать старый храм и выстроить новый до праздника, — сказал Твин. — Нет, не успеем.
— Это смотря как успевать будете, — заметил Дик Монро. — Теоретически, если для вас праздник так важен, я могу быстро перебросить строительную технику. У меня два транспорта относительно недалеко, технику можно взять на той же Твари или Тору, да и операторов там же завербовать. Вопрос вашего желания и разумной оплаты.
— Про какой мост ты говорил утром? — спросил Твин.
— Через море.
— Через море? Мост?
— Ну да. Что, интересно?
— Твин! — воскликнул Патрик возмущенно. — Ты же за традиции! Ты за то, чтоб индейцы жили как тыщу лет назад! Никаких машин, никаких школ, больниц и космодромов! А теперь тебя на старости лет на прогресс потянуло?! Храм открыть хочешь, школы завести… Может, ты еще и молоденькую жену пожелаешь?!
Твин горделиво выпрямился:
— Я видел мою Родину с неба. Она велика, но пустынна. Я не хочу, чтобы молодые мужчины и женщины покидали ее в поисках того, чего здесь нет. Он, — Твин показал на Дика, — говорит дело. Он правильно смотрит на мир. Он не скулит, когда надо построить храм. Он уважает наши обычаи. Если он знает, как построить мост через море и дорогу от твоего дворца до храма, пусть строит. Я хочу, чтобы мой народ получил широкую дорогу до самого сердца Саттанга. Чтобы мой народ не плутал в дебрях по пути к Матери Чудес.
— Может, ты и космодром уже хочешь? — ехидно осведомился Патрик.
— Космодром нужен, — озабоченно сказал Дик. — Если корабль садится прямо на землю, он все сжигает вокруг себя. А когда взлетает, вообще ужас. Ту равнинку, где лагерь, мы уже порядком изуродовали. Космодром защитит леса.
— Ты слышал, царь, — сказал Твин. — Строй космодром. — Подумал. — Больницу тоже можешь построить, если она нужна народу. Здесь, рядом с храмом. Чтобы исцеляли знахари, но волею Матери Чудес. Тогда будет хорошо.
Патрик только глаза закатил.
— Ну что, пора в обратный путь? — спросил Август. — Я еще, пожалуй, загляну на свой участок. Здесь для охраны останутся Боевые Слоны и Федор. Смену им на сегодня я вызвал, но дальше, Патрик, эту задачу ты будешь решать своими силами.
Патрик прищурился:
— А я, пожалуй, с тобой схожу.
— Сходи, — неожиданно легко согласился Август.
— Тогда я тоже, — сказал Дик Монро.
— Да ради бога. Лур, где ты? Не отставай.
Мы отправили назад, в ставку, индейских стариков и гвардию Патрика. Поскольку Федор остался караулить Мать Чудес, Патрик замечательно поместился в наш катер. За штурвал сел Крис.
— В жизни не поверю, что ты отдал шесть лярдов за пустырь, — ворчал Патрик. — Мало ли что там земля подорожает! Тебе как будто не во что деньги вложить…
Август упорно отмалчивался.
Мы взлетели. Через несколько минут на пульт пришел сигнал от автоматической защиты границ.
— Работает! — обрадовался Крис. — Патрик, имей в виду: система получше той, что стояла на Большом Поле. Даже не суйся.
— Представляю, сколько любопытных погибнет.
— Нет, там первый выстрел — шоковый. Сразу на поражение только по воздушной цели. — Крис быстро ввел пароль. — Ну, пароль мы потом заменим…
Он миновал границу и поднялся выше. Заложил красивую дугу к северо-западу. Патрик угрюмо молчал. Лететь пришлось около четверти часа. Наконец, впереди показалось поле, с трех сторон обросшее красивыми лиственными деревьями с золотисто-рыжими стволами.
— А! — воскликнул Август. — Теперь я понял, как ты нашел.
— Ну естественно, — согласился Крис. — Они сразу в глаза бросаются. Я потом спросил у местных, нарочно ветку срезал для показа — они таких деревьев не знают.
Патрик подался вперед.
— Деревья как деревья. Я, правда, не ботаник. И что с ними не так?
— То, что это представитель флоры, которая не имеет никакого отношения к Саттангу, — объяснил Август. — У меня даже есть подозрение, что и к нашей галактике тоже.
— И чего? Если Чужие жили недалеко отсюда?
Крис очень тихо, очень аккуратно посадил челнок между двумя купами деревьев. Я вылезла, посмотрела. Н-да, действительно, странные растения. У них резные листья были одним целым с побегами.
Из багажника выскочила Василиса, отбежала, задрав хвост, обернулась, словно поджидая нас.
— А довершила дело твоя собака, — сказал Крис. — Роскошная псина. Без нее я бы тут трое суток даже с приборами корячился. А эта — нюхом нашла!
У Патрика окаменело лицо.
Выйдя из-за деревьев, я все поняла. Зеленая лужайка казалась такой аккуратной из-за маскировочной сети, растянутой поверх истрепанной травы. Трава торчала кусками и клоками, словно дерн кто-то собирал в гармошку, а потом неумело расправил. Василиса застыла, помахивая шикарным хвостом. Перед ней был холмик, скорей просто большая куча — но накрытая свежесрезанным дерном. Крис отбросил его. Под ним обнаружился сверкающий колпак.
Патрик выругался.
— Извините, что придется заходить через вентиляцию, — весело сказал Крис. — Ничего, через десять метров выход в основной тоннель. Ну, не будем же мы сейчас большой шлюз открывать, верно? Нам не нужно, мы и так пролезем. А то я в прошлый раз приоткрыл, а потом мы всей ротой порядок наводили, потому что эта лужайка прямо на люке растет. — Он отбросил колпак и нырнул в трубу.
Мы последовали за ним. Проехав на спине совсем немного, в полном молчании вывалились на твердую и гладкую поверхность. Две секунды — и включился мягкий свет. Я знала этот оттенок — такой же был на Дивайне.
— Ну понятно… — процедил Патрик, оглядываясь.
— Базы под храмом никогда не было, — сказал Крис. — Там только служебные помещения и запасные выходы. Как и на Дивайне. А основные строения уходят от маяка на сотню километров. Как правило, к большой воде. Здесь был космодром. Огромный космодром, способный принимать тяжелые автоматические транспортники с переселенцами. Он весь помещается в границы участка. Только запасные ходы уходят наружу. Ну и вглубь он далеко уходит, я донизу так и не дошел. Чужие вообще любили жить под землей. Любили и умели. Кстати, обрати внимание на стены. На Дивайне я решил поначалу, что это камень. Но похоже, что эти ходы не вырыты, а выдуты. Почва оттеснена от центра к стенам и спрессована под давлением. Плюс еще и чем-то проклеена. Прочность — нашими средствами, никакими, кроме ядерных зарядов, эти стены не разрушишь. Я на Дивайне влетал на челноке в тоннель и садился. На полу — ни следа от выхлопа, только легкая копоть. Кстати, нам, наверное, удобней ехать, а не идти? Тут километров двадцать.
Свернув в боковой проход, Крис вернулся на большой роботизированной тележке. Собака немедленно ощетинилась и зарычала. Тележка была нашего производства.
— Ну хватит уже, хватит, ты ее видела, — сказал Крис собаке и предложил: — Залезайте, садитесь.
Разумеется, мы сели. Василиса некоторое время бежала рядом, потом решила, что ехать на враге — тоже победа, и запрыгнула к нам. Улеглась и запыхтела.
Тележка с тихим рокотом скользила по безжизненным коридорам. Иногда перед нами открывались исполинские залы, сменяясь новыми коридорами. Скругленные стены, отказ от прямых углов, и казалось, что мы несемся по ходам, оставленным в земле гигантскими личинками жуков-короедов.
Тележка остановилась, почти упершись в стену. И это я тоже узнавала…
Мы слезли. Крис коснулся стены. Открылся проем.
За ним был центр управления. В точности такой же, как на Дивайне.
— О-ля-ля, — восхищенно протянул Дик Монро. — Тут есть где развернуться.
Патрик скрипнул зубами.
Цепочкой, друг за другом, мы прошли на главную площадку.
— Лур, — сказал Август, — приготовься.
Индеец встал между стойками. Они ожили, подлаживаясь к оператору.
— Эй, Маккинби! — Патрик шагнул вперед и застыл: ему в поясницу уткнулось дуло пистолета, который держал Крис.
— Патер, без глупостей.
Август оглянулся удивленно:
— А в чем дело? Можешь свериться с координатами — я на своей территории. Практически в самой середине.
Патрик тяжело засопел, но сдержался.
— Железку свою убери, приятель, — бросил он через плечо. — А то вдруг я поверю, что ты и правда готов меня ухлопать. И станешь ты мне уже не приятель.
— И кому от этого будет хуже?
— Что там у вас происходит? — спросил Август с недоумением.
— Я его за штаны поймал, — соврал Крис. — А то больно он резвый.
Август проверил связь. Раскрыл браслет в телефон.
— Федор, готов? — подождал мгновение, потом кивнул Луру: — Начинай.
Лур закрыл глаза.
— Есть вход в систему, сэр, — прошелестел он.
— Переводи на ручное управление.
— Есть, сэр.
— Разрешение на копирование данных.
— Есть, сэр.
Август сложил браслет и сунул его в карман.
— Пока Федор работает, закрой все запасные и служебные выходы, находящиеся за пределами моей территории.
Патрик выдохнул аж с присвистом. Но больше не дергался.
Дик негромко похлопал в ладоши.
— Вот это правильно, — сказал он. — Безопасность превыше всего. А то полезут тут… всякие, любопытные.
Патрик гневно обернулся к нему. Дик положил ему руку на плечо и назидательно произнес:
— Граната обезьяне не игрушка. А у тебя тут много диких обезьян.
— Сэр, из большого тоннеля, по которому мы пришли, есть выход для пешеходов. Удобный. Триста метров от места, где вы оставили челнок, — сообщил Лур. — Открыть его?
— И туда нальется вода во время дождя.
— Нет, сэр. Конструкция выдвижная, с защитой от непогоды.
— Открой. Не с веревкой же нам вылезать, из вентиляции…
— Есть, сэр. Тоннель открыт. Сэр, копирование завершено, Федор готов к проверке.
— Отлично. — Август снова достал браслет, вызвал из памяти код. — Николай, готовы к эксперименту? Получите код для связи с оператором… Что значит, как связываться? Как со мной, точно так же. У меня в качестве оператора вместе с маяком андроид… да, настоящий. Давайте. Есть связь?
Из-под площадки выплыл большой голубой шар. Прозрачный. Внутри сверкали искры — золотые и красные, и переплетались серебряные паутинки. Одна красная искра увеличилась в размерах и замерцала подле паутинки.
— Как точно с координатами попали, — сказал Август. — Лур?
— Готов, сэр.
— Открывай канал.
Паутинка вспыхнула зеленым.
— Николай, высылайте беспилотники.
Красная искра дрогнула, влилась в паутинку, зажглась радужным светом и двинулась по ней.
— Что?! — Август уставился на шар. — Кретины… Николай, у вас там все сумасшедшие?! Куда вы сами полезли?! А если… Николай, я не собираюсь отвечать за вашу жизнь. Да, я понимаю, что у вас все распрекрасно и на мониторе весь курс, но мы проверяем систему, мы понятия не имеем, какие сюрпризы она преподнесет и нам, и вам… У меня в центре — живой оператор, и я не знаю, на сколько хватит его сил.
— Сэр, все в порядке, — прошептал Лур. — Я вижу… очень красиво. Не беспокойтесь, я справлюсь.
— Сколько времени займет переход?
— Час, сэр. Удивительно, я слышу Федора как вас, сэр. Не думал, что могу услышать робота.
— А что ты слышал на Дивайне? Робота и слышал. И Мать Чудес — тоже робот. Если ты слышишь их, можешь услышать и Федора, при условии, что он войдет в систему… Ладно. Ждем час. — Август сложил браслет и сунул в карман. Спохватился, надел его на руку. Поймал мой взгляд: — Делла, тебе от Фомичева горячий привет.
— Это ты с ним говорил?
— Да, он ведь поблизости. Я утром ему звонил, предложил эксперимент. Знал бы, что там вся экспедиция без головы — молчал бы.
— Маккинби, — с тихой угрозой позвал Патрик, — изволь объясниться. Ты мне врал в глаза!
— Разве? Патрик, ты чего хотел? Ты хотел надежную опору под свой трон и вернуть богиню своего народа. Еще ты хотел денег. Так? В чем я тебя обманул? Разве Хесса нейтрализовал ты? Или ты уничтожал банду на Большом Поле? Может быть, я украл Мать Чудес? Не перевел на счет Саттанга обещанную сумму? В чем обман?
Патрик молчал.
— Тебя не смущало, что я собираюсь выложить шесть миллиардов за пустышку. Ты без колебаний шантажировал меня жизнями восьмерых людей. Ты навязал мне глупейший сценарий моих действий, уверяя, что иначе война. Дик прилетел как хотел — и где война? Его все немедленно возлюбили. Но я, заметь, не отказался от того, на что уже подписался. Я все еще тот самый великий шотландец. А тебе, наверное, было очень смешно смотреть на этот спектакль. И только когда выяснилось, что козыри в этой игре — которую затеял ты! — у меня, ты возмутился. Ты хочешь объяснений? Не вопрос. Мать Чудес — робот-посредник, обеспечивает работу с кораблями-роботами. Она трансформирует сигнал от основного центра управления в распознаваемый компьютером. И координирует движение кораблей в полностью автоматическом режиме. Открывает нужный канал при приближении траспорта, проводит его с расчетом, чтобы избежать аварии, сажает на космодром. Вот на этот. Или позволяет стартовать и выводит корабль за пределы транспортного узла. Все это при условии, что система включена. То же самое — на Дивайне. Только там автоматический маяк вышел из строя, поэтому нужен живой оператор для работы вручную. При известном усердии и основательно вывернутых мозгах можно взять на бортовой компьютер прямой сигнал от центра управления. Можно. Потому что там, в отличие от Саттанга, система работала. Но повторить этот успех нам не удалось. Здесь система была выключена, все каналы закрыты. Она выключилась, когда вы перетащили богиню на новое «почетное» место. Мы попытались включить ее — бесполезно. Нам пришлось возвращать Мать Чудес обратно, причем на то место, где она и должна стоять. Ну а поскольку никакого доверия к вам у нас нет, решили провести эксперимент — насколько реально заменить маяк на андроида. Ты видел результат. Система включена, схема координирования скопирована андроидом, управление возможно. Теперь, Патрик, ты можешь перетаскивать свою богиню с места на место сколько угодно. От нее уже ничего не зависит. Ты недоволен, что тебя исключили из игры? Отобрали контроль? Патрик, когда до тебя дойдет, что альтернативой была бы земная оккупация, ты еще спасибо мне скажешь. Потому что речь идет о тотальной безопасности Земли. Каналы, что открываются с этого хаба, ведут не только в Куашнару, Эльдорадо, Шанхай. Они выходят еще и к Дивайну. В центр галактики. Оглянись на свой народ. Он способен защитить узел от интервенции? Он способен осознать ценность этого имущества и ответственность за него перед всеми разумными в галактике? Твой народ вчера с дерева слез, а сегодня в космос захотел. Ты, парень с гражданством, выросший на Земле и воспитанный в правилах гуманистической морали, — ты далеко ушел от своих дикарей? Уже в твое правление уничтожили две группы разведчиков. Не убили, а казнили. Не диверсантов, заметь, а поисковиков. Ты не знал об этом? A-а, ты не мог спорить со стариками. Ты поручишься, что завтра снова не сложится ситуация, в которой ты будешь молчать, лишь бы усидеть на троне? Никто и никогда в здравом уме не доверит вчерашним питекантропам контроль над своей безопасностью.
— Твоя система защиты границ и договоры — знаешь, тоже не шибко-то серьезная гарантия… — буркнул Патрик, пряча глаза.
— Моя система и договор о покупке позволяют в течение месяца развернуть здесь военную базу. И база будет. Мало того — тебя вскоре вынудят на компромисс. Вторая база на луне в обмен на что-нибудь приятное для индейского самолюбия.
— И ничего, кстати, удивительного, — сказал Крис. — Меня тоже попросили уступить часть обеих лун под базы. Я подумал и решил: соглашусь-ка, пока меня об этом просят вежливо и предлагают аренду. В результате имею шикарные налоговые льготы и расположение нашего командования. Не говоря уже об арендной плате.
— Саттанг будут охранять, как Землю, — продолжал Август. — А то, что сделал я, — всего-то лишил тебя твоего любимого инструмента власти. Шантажа. Ты не сможешь торговаться с Землей, намекая, что у тебя в руках шило, которым ты способен прокрутить дырочку в ее беззащитном тылу. Скажешь, не стал бы? Меня-то пытался шантажировать. Причем выгоды с меня можно получить существенно меньше, чем с Земли. Я тебя обезоружил. Потому что, как верно заметил Дик, граната обезьяне не игрушка. Когда дорастешь до человека — возможно, мы вернемся к обсуждению этого вопроса. И огорчаться тебе не с чего. Месяц назад ты знать не знал, что на твоей планете есть такая радость. Вот и живи, как месяц назад.
Патрик молча отошел и сел на краю площадки, повернувшись спиной. Август ушел к другому краю. Я переглянулась с Диком, он посмеивался, явно довольный. Санта вздохнула:
— Жаль, я не догадалась термос с чаем прихватить, как сейчас кстати было бы горяченького попить… всем.
Василиса согласно облизнулась.
…Ровно через час после начала эксперимента Лур рапортовал, что объект покинул канал. Август еще удостоверился, что корабль прошел без повреждений. Велел Федору закрыть систему.
Мы вернулись к катеру. Уже стемнело, и Крис пожаловался, мол, не успел сверху полюбоваться закатом, он тут хорош. Патрик отвернулся к иллюминатору и ни с кем не разговаривал.
Лишь после посадки в лагере он обронил, не глядя на Августа:
— В одном ты прав — оккупация мне ни к чему. А насчет списка привилегий, которые я хочу в обмен на свое задетое самолюбие, я основательно подумаю. Индейцам нужно гражданство. И не так, как сейчас — налоги, экзамены. Для моего великого народа это унизительно, мы вам не орки какие-то. Так что — явочным порядком. Попросили — предоставили. Родился у вас — получил вообще по умолчанию. Но одним лишь гражданством Земля не отделается. Не-ет, не отделается…
Август равнодушно отвернулся. Его эти вопросы не интересовали.

* * *

Почему-то я нешуточно волновалась. Знала, что нас ожидает фарс, что мы с Августом просто отыграем роли в спектакле и полетим домой. Но окружающие были так серьезны, так озабочены малейшими деталями, что я прониклась.
Меня разбудили на рассвете. Августа, который все эти дни спал, придвинув свою койку к моей, уже не было. В палатке вообще были только женщины — Санта, Моника и Дженни. Гай Верона ждал снаружи, вместе с моим отцом и Крисом. Кер и Тан пошли собирать столы для пира.
Полный чин — это серьезно. От традиций нельзя отступать ни на миллиметр. Поэтому в палатку втащили индейскую деревянную бадью для мытья, застелили куском полотна, налили в нее горячей воды, отпихнули Василису, которая решила, что это для нее. Меня усадили в бадью, Санта вылила в воду кувшинчик с настоем индейских трав. Василиса бесшумно подкралась сзади, ухватила зубами за уголок полотняной простыни, на которой я сидела в бадье, дернула, оторвала и утащила в угол трепать. Меня тщательно выкупали — самой мне запрещалось делать хоть одно осмысленное движение. Потом растерли с маслом, так что я вся залоснилась. Василиса бросила тряпку, напрыгнула на плошку с остатками масла и опрокинула ее. Ну нашла время поиграть. Была отправлена в угол.
Пришли двенадцать старух, Василиса немедленно вылетела из угла и их облаяла. Старухи одобрительно закивали: мол, хорошо, добрая примета. Индейские собаки редко охраняют людей, и если охраняют, то человек достойный. Ну а какой смысл охранять что-то плохое? Собаки ведь умные, они стерегут лишь самое лучшее.
Старухи внимательно рассмотрели меня, вынесли вердикт: для брака годится. Одна потыкала меня пальцем в попу и сказала:
— Хорошая жена, здоровая, много детей родит.
Интересно, подумала я, а Августа осматривали?
Тут же старуха сообщила мне:
— Видела твоего жениха, в ручье купался. Большой мужчина, очень сильный. Тебе много радости будет ночью.
Старухи захихикали понимающе.
Мне принесли невестину рубашку — ту, которую я должна снять перед входом в спальню. Рубашка оказалась неожиданно тонкой и нежной.
— Лучшие мастерицы пряли и ткали, — сказали мне старухи. — При лунном свете, чтобы полотно было мягким.
Поверх рубашки на меня надели тяжелое и толстое платье — в белую и ржаво-красную полоску. Это полотно ткали из шерсти кобыл. Как мне сказали, на ткань для моего наряда пошла шерсть пяти белых и пяти красных кобыл. Стриженные под ноль кобылы теперь до самой зимней линьки должны были стоять в теплой конюшне, иначе замерзнут на пастбище.
Индейские традиционные сапожки — просто кожаные чулки с привязанными деревянными подошвами — были из тонкой шкуры местного грызуна, что-то вроде ондатры. Причем шили их мехом внутрь, а снаружи расписывали красной и синей краской, расшивали бисером и жемчугом, крепили плоские золотые кружки. Я пошевелила пальцами в сапожках — ничего, мех приятно гладил кожу. Золотой пояс в три ряда, от талии до бедер. Тяжелое оплечье, само собой, золотое, с необработанными драгоценными камнями, браслеты на обе руки, от кисти до плеча. Я не жалуюсь на отсутствие физической силы, но руки едва-едва поднимала.
Старухи выложили несколько золотых обручей, переглянулись. Санта объяснила: это на шею. Чем длиннее шея, тем больше обручей поместится, тем красивей считается невеста. У нее на свадьбе поместилось шесть, это очень красиво. Обручи, естественно, не расстегивались, старухи их разгибали, чтобы надеть, и загибали уже на мне. Поместилось семь, но опустить голову я не могла. С грустью подумала, что нечего и мечтать о завтраке, не говоря об обеде.
Но когда мне показали серьги длиной сантиметров в тридцать, я чуть не убежала. Да они ж по полкило весят, небось! У меня мочки порвутся! Санта успокоила: индейцы не прокалывали мочки, они крепили серьги на ушных раковинах. Само собой, головой двигать в таких серьгах надо крайне осторожно, со всей плавностью, иначе серьги могут свалиться, а это плохо.
Мои волосы, которым тоже досталось масла, гладко зачесали назад, голову накрыли свободным платком, который закрепили золотым шнуром. Я б сказала, что похоже на куфию, если бы концы платка не волочились по земле.
Наряженную, как куклу, меня поставили в центр палатки. Старухи восхитились:
— Красивая невеста! Самая красивая!
— Да, а ходить-то мне как? — возмутилась я.
— Зачем тебе ходить? — изумилась старуха. — Твой брат имеет много рабов, они тебя носить будут!
Снаружи передали деревянный стул и отдельно — толстую подушку к нему. Мне позволили сесть. Моника, страшно довольная оказанной честью, приволокла поднос с едой, нарезанной кубиками. Ну да, порядком уже надоевшие черви, овощи и сыр. Поскольку нормально есть я не могла, Моника брала пальцами очередной кусочек и вкладывала мне в рот. В качестве питья мне выдали странного вкуса компот.
— Что это?
— Это особый напиток, — пояснила Санта. — Я сказала старухам, что у тебя ребенок в животе. И поэтому ты не выносишь запах мяса. А мясо на пиру будут рубить и жарить при гостях. Тогда они сварили тебе напиток Ла. От него тошнота пропадает. Его можно пить только при женщинах, потому что если выпьешь при мужчинах, тебя тошнить не будет, а их — будет. Поэтому на пиру ты будешь жевать кору дерева кин, она тоже помогает. Она горькая, зато не тошнит, и зубы становятся очень белые. Старухи принесли много коры, на всю свадьбу хватит.
Когда я поела, самая старая из «принимающей комиссии» достала и бережно развернула платок. В платке обнаружился черный от времени серебряный кокошник, к счастью, невысокий.
— Это колдунский убор, — торжественно сказала старуха. — Мы дарим его тебе.
Кокошник водрузили прямо поверх платка. И поднесли металлическое зеркало. Ничего так из меня получилась русско-индейская красавица. Ржаво-белые полосатые одежды, дикое количество золота, и поверх этого — нечищеный кокошник.
С улицы донесся слитный грохот тамтамов.
— Пора, — сказали старухи. — Жених ждет.
Поддерживая под руки, меня вывели на улицу. Земля была застелена белым полотном: невесте нельзя касаться почвы до ночи с мужем. Тут же стояли носилки с деревянным троном и ждали восемь дюжих индейцев. Мой папа и Крис, стоявшие в сторонке, вылупились на меня и явно с трудом сдерживали хохот. Нечего смеяться, посмотрела бы я на них в наряде хотя бы индейского вельможи, молчу про царя. А то им хорошо, они ограничились чистым и отглаженным камуфляжем, ну, еще побрились.
Пока меня с соблюдением всех церемоний усаживали, мои служанки успели переодеться — в платья из шерсти красных кобыл. Санте-то оно было к лицу, а вот рыжие Моника и Дженни выглядели излишне румяными, если не сказать больше.
Надо сказать, что ехать на деревянном стуле, который несут восемь мужиков, — удовольствие ниже среднего. Они шли в ногу, трясло не сильно, но верхом и то было бы лучше. Под носилками, точно между рабами, топала Василиса, которую никто не звал, но которая решила, что без нее никак. И правда, как же без нее, если там уже рубят мясо, а она не завтракала?
В ста метрах от палатки нас ждали Кер, Тан и Гай Верона, в одежде индейских слуг за плату — плащи, рубахи, штаны по колено и сапоги без деревянных подошв. Слугам нельзя топать, это может раздражать господина. Кер и Тан были при оружии — расписанных яркими красками топориках на длинной ручке. Держа эти топорики двумя руками, они пошли впереди процессии. Папа с Крисом как-то естественно притерлись к ним, мол, попробуйте нас прогнать. Гай Верона присоединился к женщинам, которые шли позади носилок. Старухи по шестеро семенили с боков.
Все пространство перед царским шатром было застелено полотном. На нем уже стояли столы, скамьи, мельтешили рабы и рабыни, расставляя еду и кувшины. Слева горели костры, оттуда доносился удушливый запах свежей крови и жареного мяса. Василиса аппетитно облизнулась, оглянулась на меня и тихонечко удалилась в ту сторону.
Из шатра вышел Патрик в окружении старейшин. Лицевой щиток со своего шлема-короны он снял и был не голый, а в юбочке а-ля Древний Египет, только в складочку. Новшество?
Носилки опустили наземь, пошли ритуальные разговоры, наконец, царь поднялся на помост и сел на свой трон, а меня усадили по левую руку от него. Только сели, как мимо нас неспешно и величественно прочапала Василиса, тащившая в зубах половину кобыльей ноги. Кажется, задней.
— Она не лопнет? — только и спросил Патрик. — Я понимаю, киборг, но там же килограммов двадцать!
После полета на базу Чужих, когда Август старательно и тщательно размазал Патрика, мы помирились на следующий день. Патрик еще огрызался пару суток, а потом махнул рукой и сделал вид, что так и должно быть. Отходчивый парень, этого у него не отнять.
— He-а, не лопнет. Что сможет, переварит, остальное отрыгнет и прикопает в укромном месте. Завтра ведь тоже надо что-то есть.
— Завтра снова будет пир.
— А собаке об этом сказали?
— Тоже верно, — хохотнул Патрик. — Отлично выглядишь, кстати. По сравнению с тем, как обычно выглядят невесты.
— И как они выглядят?
— А им лицо сажей мажут. Чтобы Духи не польстились. Но ты колдунья, на тебя они посягнуть не посмеют.
— И на том спасибо… Гляжу, юбку надел?
— Ну да. А я сказал: прилетел великий воин в складчатой юбке, вместе с колдуньей освободил Мать Чудес. В знак этого приказываю, чтобы отныне царь носил юбку в складку.
— У тебя она больше на египетскую похожа, чем на шотландскую.
— Да я вообще думаю имидж под Египет подогнать. Он, с одной стороны, царский, а с другой — где-то стилистически совпадает с нашим. Но, конечно, не сразу, я еще поработаю над этим. Зато под юбку можно хотя бы трусы надеть!
— И личико показал…
— Это как раз надо. Царь на больших торжествах выходит без маски. Чтобы все видели его лицо, это такой подарок народу по случаю торжества.
Грохот тамтамов приближался. В него вплетались душераздирающие вопли волынки.
— Едут, — удовлетворенно сказал Патрик.
— А были сомнения?
Патрик смущенно хмыкнул:
— Ну… Это же Маккинби. Я уже не знаю, чего от него можно ждать.
— Того, что он сдержит данное слово, например, — с некоторым холодком ответила я.
Шум, гвалт, люди отпрыгивали в стороны, упал навес… Сквозь хаос к трону бодрым поскоком подлетела целая кавалькада. Прямо копытами по полотну. Шотландцы на индейских кобылах, сплошь бурых с желтыми чулками, это нечто. Но еще чудесней выглядел Август. Честное слово, будь я всамделишной невестой и увидь его сейчас впервые — убежала бы.
Свою роскошную пшеничную гриву, кучерявую до смешного, он намазал маслом и оставил распущенной, только косички на висках заплел. Косички отлично сочетались с отросшей темной бородой. И еще Август был полуголым. В большом килте, да. И в ботинках. И все. Вся его свита скакала в рубашках — Август сверкал могучим безволосым торсом. Необъятные плечи, грудь как бочка, на кобыле сидит так уверенно, словно это привычный вид транспорта, за спиной, над правым ухом торчит рукоятка клеймора. Гм, а наш историк в школе твердил, что двуручный меч в Средние века никогда не носили за спиной… и верховые им тоже не пользовались, это было оружие высокооплачиваемых пехотинцев… Да, но не может же Август ошибаться, он ведь тоже историк.
Он спрыгнул наземь, бросил поводья кобылы подскочившему мальчику-индейцу. Спешилась и его свита. Волынка исполнила соответствующую случаю мелодию. На неплохом индейском Август приветствовал царя, тот ему ответил. Августа проводили на помост и усадили подле меня. Свиту повели за стол для почетных гостей. Справа от царя появились старейшины.
Начали читать обряд. От нас ничего не требовалось, кроме как сидеть и сиять величием. В самый торжественный момент мимо помоста бодро прогарцевала Василиса с высоко задранным хвостом. Она тащила здоровенный шмат мяса. Август проводил ее взглядом, но промолчал. До меня донесся запах, к горлу подкатил комок. Из-за спины протянулась рука Санты, вложила мне в рот кусочек чего-то, пахнущего смолой. От горечи свело скулы, но я стерпела. Зато, надо отдать должное средству, тошнота прошла мигом.
Вышел царский слуга, показал подарки царя жениху и невесте. Потом вышел Гай Верона, показал мои подарки жениху. Подарки, само собой, обеспечил Патрик, но вон те три рубашки я сшила своими руками. Честночестно. Правда, Август написал своему портному и тот прислал выкройки, но это мелочи жизни. Шила-то я сама. Последний мой подарок индейцам показался непонятным, поэтому на всякий случай они одобрили его. Золотой колокольчик, который подвешивают на шею ценным животным. Племенным баранам, например. Я да-авно обещала Августу, что подарю такой, — после того, как он с восторгом назвал меня арканзасской пастушкой и по случаю подарил Брюсика, щенка колли. Вроде как пастушке без пастушьей собаки нельзя. Что ж, шотландскому барану, пусть и титулованному, тоже нельзя без колокольчика.
У Августа чуть дрогнули уголки губ: и он вспомнил.
Три шотландца принесли сундук с подарками для царя и его ближайшего окружения. От имени Августа царю преподнесли… золотой пистолет. Да-да, запрещенное оружие. Но ведь отказаться невозможно. Вот так и происходит легализация огнестрела. Сначала царь, потом его гвардия, а там, глядишь, через двадцать лет мужики в деревнях будут ходить на охоту с нормальными винтовками, а не с луками и рогатинами.
После официальных послов к нашему помосту потянулся народ. Горка подношений росла с какой-то нечеловеческой скоростью. Утварь, оружие, циновки, упряжь, украшения, полотно и шкуры, даже походный шатер…
— Я музей открою в Пиблс, — едва разжимая губы, произнес Август. — Современный индейский быт. Ты как?
— Без вариантов. Лучшее применение для этого барахла.
— Это сейчас барахло. Через сто лет, когда тут будут небоскребы, оно станет антиквариатом. Мы еще доживем до этого момента.
— Кстати, про антиквариат. Нам в школе историк говорил, что двуручный меч не носили за спиной, это выдумка позднейших времен, когда все забыли, как им пользоваться.
— Он скорее прав, чем не прав. Двуручный меч, в принципе, вооружение пехотинца. На марше двуручник несли на плече, возможно, и за спиной, но это под вопросом. На лошади мечи, бывало, возили — притороченными к седлу. Разумеется, его нельзя было мгновенно выхватить и вступить в бой. Но это нормально. Двуручник — предмет довольно узкого назначения, его не использовали в качестве уличного или в качестве оружия первой реакции.
— Тем не менее, ты ехал верхом и вез меч за спиной. Ручаюсь, ты и выхватить его сумел бы.
— Сумел бы, — согласился Август. — Делла, я ведь не обещал полной аутентичности. Почему бы мне для вящего пафоса не позволить себе небольшую показуху?
Гремели тамтамы. Ныла волынка. К полудню я перестала соображать от адского шума, головной боли, тошноты и невозможности изменить позу. И тут царь встал и объявил о начале свадебного пира. Тамтамы с волынкой заткнулись, индейцы с ревом ломанулись к столам. В толпе между ногами ловко проскочила Василиса. С мясом. Она вильнула нам хвостом и исчезла за шатрами.
— Это уже третий кусок, — сказала я обеспокоенно. — И тоже на полтора-два десятка кило.
— Да-да, — сказал Патрик. — Куда ей столько?
— Почему только ей? — удивился Август. — У нее стая есть, всех кормить надо, вот она и добывает.
— Стая? Я думал, у тебя здесь только одна собака.
— Ты думаешь, собаки включают в свою стаю только собак?
— Гм. А если ей выдать сразу целую тушу, что будет?
— Спрячет и пойдет смотреть, что еще можно спереть.
— Меня больше волнует, куда именно она прячет мясо, — сказала я. — Не в лесу же закапывает…
— А есть варианты? — покосился на меня Август. — Самое надежное и охраняемое место в лагере — наша палатка. Ручаюсь, склад у нее под твоей койкой.
Я застонала.
— Да, и в палатку она никого не пустит, так что мясо дождется нас. Вместе с прочими объедками, мухами и ароматом.
— О Господи… надо улучить момент и заглянуть туда. Может, запереть Ваську в катере?
— Спасибо. Палатку можно просто выкинуть. А вот что останется от катера, если сибирский киборг прокопает из него путь наружу, я боюсь и угадывать.
Индейцы пировали. Августу подносили кувшин за кувшином. Куда он сливал кумыс, неясно, под ним было сухо, но он не пьянел. Я есть не могла. Патрик уже к середине дня лыка не вязал. Василиса сновала между кострами и своими «закромами».
— С чувством меры у нее явно плохо, — сказала я.
— Впереди зима, бескормица, вот и запасается, — ответил Август.
— Блин. Тоже мне, нашлась белочка. Сколько нам тут еще сидеть, ты не знаешь?
— Еще три часа. Потом нас проводят в отдельный шатер и оставят в покое.
— Надеюсь, его поставят подальше от эпицентра веселья. Потому что я устала как собака, и если мне не дадут поспать, то завтра превращусь в очень злобную собаку.
— Делла, возьми себя в руки. Завтра будет еще тяжелее, чем сегодня. Зато завтрашняя ночь обещает быть относительно тихой, потому что в планах стоит показательная ночная рыбалка.
— Ты рыбу-то ловить умеешь?
Август удивился:
— Конечно. Не знаю, с чего Патрик решил, будто не умею. Я рос, как все нормальные шотландские мальчишки из хороших семей. Рыбалка, охота, море — это наши традиционные радости, мы их холим и лелеем. На Кларионе я уже после университета любил уйти в горы на недельку. Один. Без палатки, без запасов провизии, пешком. Ел то, что подстрелил или поймал в реке, готовил на костре. Когда надо, я умею быть очень неприхотливым. Все, что мне действительно необходимо, умещается в спорране.
— То есть Патрик хотел устроить сюрприз тебе, а получит сам?
Август повел плечом:
— Так всегда бывает, когда начинается игра «Давайте предложим Маккинби справиться». Надо мной все годы учебы так издевались. Придумывали какую-нибудь чушь и ждали потехи. Потеха не удалась ни разу. Но желающих становилось только больше. Видимо, я провоцирую людей на глупости. Им ужасно хочется самоутвердиться за мой счет, одержать победу, пусть даже коллективную.
— Ничего удивительного. Ты слишком идеальный. Само совершенство. Естественно, им хочется найти в тебе хоть один недостаток.
— Я знаю, Делла. Причем в силу собственного менталитета они ищут мои недостатки там, где их быть не может. Люди судят по себе, всегда. Если им что-то не удается, а я выгляжу сильным в этой области, они считают, что просто я лучше притворяюсь. И стараются вывести меня на чистую воду. У меня полно слабостей. Но я слаб в тех областях, в которых большинство людей чувствует себя уверенно, а потому никому и в голову не приходит испытать меня там.
— И что случилось бы, если бы такой умник нашелся?
— Я собрал бы волю в кулак и все равно победил. Потому что притворяться я тоже умею.
— Интересно, если Патрик устроил тебе такое испытание… — я показала глазами на поле, — то в чем его слабое место?
— Ему не хватает харизмы, чтобы очаровать свой народ, поэтому он действует интригами. Ему не хватает опыта, чтобы править, поэтому он манипулирует. Наконец, он чудовищно неуверен в себе, поэтому избегает ситуаций, когда надо вести себя вызывающе. Это если в общем плане. В частностях он тоже не силен. Он плохо знаком с традициями собственного народа, он ведь изучал их уже взрослым и не сжился с ними. Он совершенно городской ребенок, не умеет жить в гармонии с природой. Он далек от дикарских радостей, поэтому редко бывает трезвым — алкоголь помогает ему раскрепоститься. Та роль, которую он предложил отыграть мне, — это великий вождь, истинный царь, до мозга костей, при этом еще и ловкий политик. Это именно то, чего ждут от него. Ему кажется, это невозможно, что он и решил продемонстрировать на моем примере. Он ждал, что я опозорюсь, стану посмешищем — и тогда никто уже не потребует сходного поведения от него. Даже если потребуют, Патрик всегда сможет отвертеться, ведь у него есть прецедент, есть доказательство, что такой сценарий ведет к публичному позору. Царю нельзя позориться, ведь его личное унижение дискредитирует сам принцип царской власти.
— А ты его так подвел… — рассмеялась я. — Он на тебя надеялся, а ты…
— Кто мне Патрик, чтобы я ради него поступался своей гордостью? — Август помолчал. — Я не играю. Совсем. Я и есть тот самый вождь, который гордится своим происхождением, своими традициями, пусть замшелыми, зато родными, своим народом и собой тоже. При этом я современный правитель. С современной этикой и принципами власти. Да, я умею совмещать то, что другие считают несовместимым. Чьи это проблемы? Уж не мои. Кто не умеет, пусть учится, а не объявляет задачу невыполнимой. Она невыполнима для них — но не для всех.
— Что-то мне это напомнило мальчиков, которые объявляют недоступную девочку глупой. Мол, если ты такая дура, что ждешь самого лучшего и пренебрегаешь нами, то оставайся одна, ты все равно никому не нужна.
— Примерно так. Люди пытаются опустить задачу до своего уровня, а не поднять себя до уровня заданных требований.
— Но ты тоже изменил условия исходной задачи.
— И заметь — Патрик не посмел настаивать. На самом деле я ничего не менял. Я был тем самым вождем, которым не сумел стать Патрик. Я отказался жертвовать чем-либо, что имеет для меня ценность, в угоду обстоятельствам или чужой воле. Это именно то, что Патрик считает невыполнимым.
— Ага. То есть для тебя имеет ценность шотландский колорит, а то, что тебя заставили жениться — ну, мы понимаем, что формально, но все-таки, — значения не имеет? Личная свобода не так важна, как ритуал?
— Делла, у меня нет личной свободы. И никогда не было. Я родился уже с обременением, которое очень сильно ограничивает мои выборы. Я волен поступать по-своему в определенных рамках, но выйти из них я не могу. Я могу быть инквизитором, но не могу — вором. Я могу сам себе зарабатывать на жизнь, но не могу отказаться от обязанностей, которые связаны с моим титулом. Если получается совмещать, как я совмещаю, — отлично, меня сочтут чудаком, но упрекнуть меня не в чем. Я могу игнорировать светскую жизнь, но не могу — отчеты в Сенате. Я могу отказаться от всех привилегий, какие дает мне титул, — но не могу перестать платить налоги за него. То же самое с браком. Да, индейский брак — не настоящий. В сущности, он сейчас играет роль иллюстрации моих принципов. Я репетирую вполне жизненный сценарий, решаю, если хочешь, учебную задачу, которая выглядит так: мне поставили ультиматум. В рамках этого ультиматума я пользуюсь всей доступной свободой — выбор партнерши, выбор ритуала, выбор времени, наконец, чисто материальных условий. Но послать все к черту ради мифической личной свободы я не могу. Просто потому, что в моем кругу семья — это нечто большее, чем культурный способ удовлетворить инстинкт размножения. Это союз ради общей цели. И я могу не удовлетворять инстинкт, это мое личное дело, но союз заключить обязан.
— Ты можешь отказаться от прав, но при этом изволь исполнять долг, — тихо сказала я.
— Да.
Мне не очень хотелось продолжать разговор. Все понятно. Семья сквозь пальцы смотрит на шалости наследника, пока есть время. Пройдет несколько лет, ему прикажут — и он пойдет под венец с тщательно выбранной невестой. С такой, какая годится для заключения «союза ради общих целей». Я останусь на положении родственницы, бедной, но принимаемой в семье. Я полезный человек, родила для клана выгодного им Берга, позволила решить проблему княжества. За это мне честно заплатят — уважением, поддержкой. Если, конечно, я не замахнусь на святое — на постель наследника. Этого мне не простят. Мне дадут понять, что я забыла свое место. Не зря же Август сказал, что от меня ждут благоразумия.
Что ж, особого выбора у меня нет.

* * *

— Так, — только и сказал Август, пролезая под пологом и оглядывая «спальню».
Я изо всех сил молчала. Здесь было тесно, душно и темно. Пол устилали циновки, брошенные на шкуры. Под потолком нервно мигал масляный светильник — ночник. У одной стены лежали два бревнышка — вместо подушек, — у входа притаилось два горшка. С водой и для отходов жизнедеятельности, если вдруг приспичит спросонья, да так, что не останется времени на расшнуровку полога. Основные-то горшки, как полагается, стояли в закутке снаружи «спальни». Ширина «спальни» — аккурат в двойной размер Августа. То есть поспать каждому у своего края не получится никак.
Что делать, я не понимала.
— Похоже, тут молодоженам принято ночевать друг на дружке, — обронила я.
Август покивал. Осмотрел «ложе», сказал:
— Начинаю жалеть, что надел килт.
— Почему? Зато у нас теперь есть одеяло.
— Делла, у меня под килтом ничего нет. Так положено.
— В смысле — нет? Того, что должно быть у каждого мужчины, тоже нет? Или ты боишься, что я обнаружу — как раз есть?
— Делла! — аж кашлянул Август.
— Август, ты, кажется, забыл, что я видела тебя голышом. И не раз. Ничего нового я не узнаю. Ты как маленький, честное слово. Я вообще-то замужем была. И знаю, что у мужчин бывает утренняя эрекция. А еще они во сне яйца чешут. Ты чего больше боишься — почесать яйца при мне или утреннего стояка? Или ты боишься, что, когда мы ляжем, у тебя встанет, как встал бы на любое женское тело, оказавшееся в подходящей позиции?
Август потрясенно молчал. Посопел, потом решительно лег на спину, поправил под затылком бревно. Приподнялся, снял килт и расправил его, приготовившись накрыть меня вместе с собой. При этом он все время ухитрялся занять такую позицию, что его «хозяйство» оказывалось скрытым рукой или ногой.
— Действительно, чего я стесняюсь? Ты о мужской физиологии знаешь не меньше, чем я о женской. Физиология у всех одинаковая. Но, Делла, твой цинизм уже…
— Это не цинизм, а обычный медицинский юмор, — перебила я и полезла вперед. Я аккуратно, стараясь не попасть коленом или локтем в нежное место, скользнула вдоль его тела, легла рядом. Мои голые ноги соприкоснулись с его бедрами, Август приглушенно выругался. Я боком ощутила — ага, оно. — Десять секунд, полет нормальный. А ничего, быстрая у тебя реакция… Закрой глаза и думай об Англии.
Август ловко обмотал меня килтом, затолкал край между нами, отделив таким образом меня от своей «физиологической» реакции. Потом отнял у меня бревнышко и вместо него просунул руку под голову, вместо подушки.
— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал он.
— Не простынешь, с голой-то задницей? Ночи не теплые.
— Сейчас костры, которые развели вокруг нас, прожарят землю. И на уровне почвы будет двадцать пять по Цельсию. Мы тут скорей запаримся, чем замерзнем.
— Ну гляди сам, — с сомнением протянула я.
Август подвинулся. Я закрыла глаза. Голова гудела от усталости и от адского шума за тонкой стенкой из шкур. Почва отлично транслировала рокот тамтамов. Да уж, ночка будет та еще… Август тяжело вздохнул. Еще подвинулся.
— Неудобно? — спросила я.
— Мне-то ничего, у меня хоть мяса на костях много. А каково тебе, страшно подумать.
— Да ладно, после того, как я несколько ночей на голой земле провела — и ведь даже поспать ухитрялась! — мне тут довольно-таки уютно. Хотя тюфячок не помешал бы.
— Какая ужасная вещь — индейская свадьба по полному чину. Всего ожидал, но не ночевки практически на земле.
— Ничего. Зато теперь ты перестанешь бояться нормальных христианских свадеб. Тебе после Саттанга ваша шотландская церемония покажется даже милой.
— Она и есть милая. Просто вечно случается невовремя, когда у меня завал работы.
— О, какой прогресс. Раньше ты отзывался жестче. Ничего, к концу «праздника» ты начнешь думать, что в браке ничего страшного нет.
Август помолчал.
— Делла, я не считаю, что в браке как таковом есть что-либо страшное. Я не боюсь брака. Просто это не то, что годится для меня.
— Ладно-ладно, пусть будет такая формулировка.
— Нет, погоди, я объясню. Дело действительно не в браке и тем более не в ритуале.
— Август, а может, ну их, эти объяснения? Это ж твое личное дело, никто тебя не осуждает…
— Просто я хочу, чтобы ты знала. Я много раз говорил, что не планирую жениться. Но никогда не объяснял почему. Да, была эта история с Фионой Кемпбелл… Делла, до свадьбы дело все равно не дошло бы. Я был абсолютно уверен, что она не беременна. Я тянул бы время до того момента, пока это не стало бы очевидно. Или не стало бы очевидно, что беременна она не от меня. Но я вообще о другом хотел сказать. Делла, моя беда, моя боль в том, что я не могу жениться. Конечно, я хотел бы найти свою половинку, но это невозможно. Я болен. Нет-нет, молчи. У меня фобия.
— Что-то я такое слышала…
— Ты не могла слышать правды. Ее никто не знает, кроме меня. Я учился на первом курсе, недавно женился, всего четыре месяца как. Я никогда не мог понять принцип, по которому Кэрол выбирала подруг. Анна была совсем не такой девушкой, какие интересны для Кэрол. Я вообще не могу припомнить ее характер. Помню только, что она была беременна. Ходила тяжело, она страдала и от лишнего веса, и от каких-то проблем с беременностью. Кэрол ее опекала. Поэтому мы почти всюду были втроем — Кэрол, Анна и я. На одной из вечеринок Анне стало нехорошо. Она мне сказала, что ребенок толкается. Она сидела очень близко, мне казалось, что я вижу, как ребенок толкается. Анна старалась шутить. А мне внезапно стало душно, в глазах потемнело, схватило сердце. Я вышел на веранду, на воздух. Анна вместе со мной. Я боялся, что упаду в обморок. Это было бы позором. Мне казалось, я могу умереть, но, конечно, я не мог в этом признаться. Приступ прошел через полчаса. Но через два дня повторился. Я научился улавливать его приближение и успевал выйти на воздух. Но потом такое случилось на лекции. И Анна настояла, чтобы вызвали парамедиков, потому что я сдуру сказал — наверное, у меня больное сердце. Меня отвезли в клинику, там выяснилась правда. Это была фобия. К сожалению, об этом узнала Анна. И поделилась секретом с моими однокурсниками. Несколько дней я не выходил из своего коттеджа. Мне было стыдно посмотреть людям в глаза. Я не понимал, как мне жить с фобией. В чем-то я благодарен ей — Кэрол инстинктивно сторонится всего, что связано с ошибками в работе психики. Скоро произошла ссора, я сказал лишнее, она попрекнула меня фобией, которую вынуждена терпеть, словом, мы развелись буквально за день.
— Нет худа без добра.
— Пожалуй. Но я остался лицом к лицу со своей фобией. Я старался найти причины, научиться работать с ней. К счастью, при диагностике врач ошибся, он подумал, что это была клаустрофобия. Конечно, от нее я быстро «вылечился», и на криминалистике блестяще прошел все тесты. Я уже умел маскировать свои проблемы. Я научился сдерживать силу приступов. Сейчас я могу спокойно находиться в одном помещении с беременной, мне не душно. Но — недолго. Не больше двух часов. И при условии, что мне не нужно будет дотрагиваться до женщины. Поэтому нормальный брак для меня невозможен. Моя жена захочет иметь детей. А я не вынесу нескольких месяцев, когда беременность уже станет заметной. Наверняка моя жена решит, что я пренебрегаю ею. Начнутся ссоры, отношения испортятся.
— Но ты ведь можешь все объяснить, как объяснил мне.
— Делла, я не хочу чувствовать себя ущербным. Не хочу, чтобы жена беспокоилась, настаивала бы на визитах к врачу. Это все унизительно.
— Можно жениться на бесплодной.
— Тогда она будет чувствовать себя ущербной. Делла, не говори глупостей. Браки должны заключаться по любви, а не по сочетанию недостатков.
— И надежды на излечение у тебя никакой, так?
Он помолчал.
— Трудно сказать. Несмотря на бодрые заверения врачей, фобии лечатся тяжело, долго, и далеко не всегда бывает результат. Должен сказать, я не очень-то много внимания уделял этому вопросу. Я добился, что смог на достаточном для работы уровне владеть собой, — и на этом остановился. Время от времени я возвращаюсь к своей фобии, предпринимаю какие-то попытки излечиться, убеждаюсь, что результата нет… Последний раз это было перед самым отлетом на Саттанг, когда я виделся с Джеймсом Оршаном.
— Я переслала ему чип Фирса Ситона, да.
— Нет-нет, мы по другому вопросу встречались. Чип он получил, когда я уже неделю, как был в космосе. Он написал мне, пообещал сохранить чип до моего возвращения. А работал я с копией, которую ты прислала… Есть одна вещь, не знаю, тебе сказали или нет. У него другая фамилия, но это такая же история, как у Алистера Торна. Только Джейми взял фамилию жены. Он Маккинби по матери и Ванденберг по отцу.
Я чуть не застонала.
— Ты знаешь, что произошло с моей прабабушкой Дженнифер. Когда ее второго мужа убили, у нее был годовалый сын — Скотт-старший. Мой дед. Но Дженнифер решила, что надо обязательно второго ребенка, чтобы заполнить пустоту в сердце. Все члены нашего клана оставляют в Банке Воспроизводства свои клетки. На всякий случай. И у ее мужа была такая ячейка. Естественно, жены имеют к ним доступ. Она пошла. Родилась девочка, Лора. Очень странная девочка. Нет, искусственное оплодотворение тут ни при чем. Мой младший брат Скотт родился обычным порядком, а — с теми же странностями. Видимо, это наша фамильная черта. Лора была очень религиозной. Она чуралась общества, и в двадцать лет ее отпустили в монастырь. А через два года она приехала в Пиблс с ребенком на руках. Она вышла замуж за Андреаса Ванденберга. Двоюродного деда Макса, к слову. В семье был скандал — одним словом, ее выгнали. Не то чтобы совсем, просто сказали, чтоб даже не думала мужа приводить. Она ушла. А когда моя мама училась в университете, то ей показался смутно знакомым очень молодой преподаватель. Разговорились. Он представился Джеймсом Оршаном. Тогда-то мы и узнали подоплеку и окончание той истории. Андреас Ванденберг служил в армии. Он взял отпуск для венчания, потом вернулся на службу. И погиб чуть не в первый день. Лора родила. Она была вдовой, когда приехала в Пиблс. Но ее даже ни о чем не спросили. А она была слишком гордой, чтобы попрекнуть родную мать. И ведь ей нечего было стыдиться, вообще нечего. Андреас был одним из лучших Бергов. Абсолютно, кристально честный и добрый человек. Мы его не знали, он всегда держался на периферии. А Лора осталась одна. Она сумела отправить сына — Джеймса Маккинби Ванденберга — в университет. Он и сам много работал. Конечно, потом дед спохватился, его та история мучила, так что Оршану клинику, фактически, подарили. Но он того достоин. Действительно же гениальный врач. Сам он не заработал бы, и сколько женщин остались бы несчастными? Но Джеймс, хоть и примирился с семьей, отказался возвращать родовое имя и требует, чтобы его воспринимали самого по себе.
— А Лора? — тихо спросила я.
— Лора так и осталась чудачкой. Она не хотела разговаривать со своей матерью, их мирил мой отец. Лора сказала, что мечтает о закрытой школе для девочек, но не примет ее от потомков своей матери. Ее построил мой отец. Отличная школа. В сельской Шотландии, вид на Бен-Невис. Лора счастлива, ей больше ничего не нужно. Внуков обожает… и не только своих, — Август засмеялся. — Ира училась в той школе. И теперь считается одной из самых тонко воспитанных и образованных дам высшего света. Если у тебя родится девочка, я все-таки настою, чтобы ты отдала ее туда. Лучше, чем Лора, ее не воспитает никто.
Я только вздохнула.
— И вот ему я рассказал про свою фобию. Я был у многих врачей. Бесполезно. Джеймс мне сказал, что мой случай в принципе излечим. У меня было очень мало времени. Но он сумел докопаться до истоков. Честно говоря, они совершенно безрадостные. Для нормальной семейной жизни я не гожусь. Должно быть, мама тебе рассказывала — у меня должен был быть еще один брат. Эдуард. Он умер на второй день жизни. Такое бывает один раз на миллион, десять миллионов случаев. И такое случилось с нами. Его уронили в клинике. На глазах у мамы. Там не понадобилась ни реанимация, ничего. Сразу. А несколько лет спустя я играл со Скоттом-младшим, ему был годик. Поднял его над головой, хотя мне было всего-то шесть. И уронил. На глазах у мамы.
Август осторожно поправил мои волосы, которые лезли ему в лицо.
— Меня никогда в жизни не наказывали физически. Бывало, что накладывали «санкции» — запрет на сладкое, к которому я равнодушен, или даже домашний арест. На меня даже не кричали до шести лет. Я бы хотел сказать, что не помню, как это было, но было ужасно… Нет. Я все прекрасно помню. Помню, как отец оттаскивал от меня маму, а Ира, маленькая Ира, ей всего-то было два, плакала и пыталась защитить меня. У Скотта даже синяка не было. В общем-то, ничего, кроме пары шлепков да множества слов, мне не досталось. Но меня это потрясло. Как же так, меня наказали! Я ведь не нарочно, это случайно вышло, и никто не пострадал, Скотт, конечно, завопил, но очень быстро успокоился. Да я его в клумбу уронил, только что вскопанную, на мягкую землю. Я даже первое время думал, что дело в испорченной клумбе, а не в том, что Скотт упал. А потом был один эпизод. Вот его я забыл и сумел вспомнить только на сеансе у Джеймса. Прошло буквально два дня. Мама отвозила меня в школу, парковалась она всегда на соседней улице, и дальше мы шли пешком. Навстречу шла женщина с огромным животом. Шла тяжело, ей было душно и плохо. Я спросил у мамы — что с ней, она больна, почему у нее такой огромный живот? Мама мне объяснила. Нормально объяснила! Она сказала: эта женщина — мама, а живот большой, потому что внутри там ребенок, может быть, такой же мальчик, как я. Или девочка, такая же, как моя сестра. — Август помолчал. — Это детская фантазия. Она очень причудливая. Мне показалось, что там такой же большой мальчик, как я. Ведь живот был просто огромный. И его туда посадили за плохое поведение. Если я буду плохо себя вести, со мной сделают то же самое. И мальчик в этом животе, наверное, тоже не сделал ничего особенного, как не делал я. А сейчас ему там нечем дышать, ведь в животе нет воздуха, и он задыхается, а выйти не может. Не помню, что было дальше. Очнулся я в клинике. И я точно знаю, что этот эпизод выпал из моей памяти, он совершенно не мешал мне жить. Я видел беременных после этого, никакой реакции. Пока в университете Анна случайно не прислонилась ко мне животом.
Я только глаза закрыла.
— Джеймс обучил меня некоторым техникам. Как ни странно, от них стало только хуже. Я поработал над собой, пока летел сюда, и получил два приступа просто от того, что слишком живо вообразил себе картину, вызывающую панику.
— Август, а ты уверен, что мне стоит жить с тобой под одной крышей? Ты ж не сможешь.
— Почему? Смогу. У нас ведь нет необходимости ни проводить долгое время наедине друг с другом, ни жить в тесном физическом контакте.
— Послушай, но ты мне как-то говорил, что рано или поздно тебя вынудят жениться. Твоя семья не знает, что ты не можешь? Или…
— Или. Скотт полагает, что это дурь. Маме я по понятным причинам ничего не говорил. Отец считает, что все можно устроить красиво, никого не травмируя. У меня такая работа, что бывают долгие командировки. Нет никакой сложности в том, чтобы устроить себе такой выезд в опасное время. Допустим, на Тварь или даже в Куашнару. На шесть-семь месяцев. С таким расчетом, чтобы вернуться к родам. Достаточно договориться с врачом, чтобы он счел мое присутствие при родах вредным для роженицы, — и никто ничего не узнает. Этот вариант неплох, но меня коробит от мысли, что я буду, фактически, лгать жене.
— Тем не менее…
— Если меня прижмут как надо — да, это будет тот самый вариант. С той разницей, что моя жена будет знать правду. Может быть, она поймет меня. Может, отношения испортятся, и у меня будут такие же вечные проблемы в семье, какие были у Скотта-старшего. У него по другой причине, но это неважно. Но лгать я не стану.
— Мне кажется, ты излишне драматизируешь свое положение. У тебя столько денег, что найдется миллион желающих стерпеть любые твои недостатки.
— Девушка, которая идет замуж из-за денег, не нужна мне. Я все-таки слишком хорош, чтобы быть чьим-то кошельком.
Я перевернулась на живот, приподнялась на локтях, придерживая плед на груди, чтобы не сверкать голым телом. Слабого света ночника хватало, чтобы видеть лицо Августа. Он лежал затылком на бревнышке, кудрявые волосы разбросаны в художественном беспорядке. Он мягко улыбался, а глаза в полутьме казались черными. Одну руку он заложил за голову. Прошло с полминуты. Август очень осторожно приобнял меня свободной рукой, привлекая к себе.
У меня перехватило дыхание и оборвалось сердце. Август молчал, я не сопротивлялась. Он притянул меня так, что я вынуждена была лечь ему на грудь. Подставила руки под подбородок, чтобы не отводить глаз от его лица. Бедром я практически касалась члена.
— Уже не стесняешься дубовой эрекции?
Я понимаю, грубо. Но мне очень, очень нужно было куда-то сбросить напряжение, разрядить обстановку.
— Нет, — Август улыбнулся чуть шире, и чего в его улыбке не было, так это смущения. — Ты же все равно знаешь. Делла, последний раз я видел обнаженное женское тело в своей каюте на яхте. И это тело было твоим.
— У тебя раньше не было проблем с тем, чтобы найти женщину.
— Теперь не хочу. Устал от случайных связей.
— А между нами твой килт, как меч между рыцарем и женой его брата…
— Меч в «прихожей». Я решил, что холодная острая железка нам в постели точно не нужна.
— А то бы положил?
— Зачем?
— Ну да, хватит килта.
— Совершенно верно.
Офелия, не нарывайся, приказала я себе. Сейчас нарвешься, опять будет ссора. Себе же хуже сделаешь.
— И что, даже мыслей никаких не возникает?
Блин. Ну вот кто тебя за язык тянет?
Август улыбнулся еще шире.
— Делла, нас вынудили на эту ночь. И на две следующих. Это насилие над двумя взрослыми людьми, которые свои проблемы точно могут решить без посторонних. С психическим насилием мы смирились, но кто нас заставляет усугублять его? Такая ночь даже с очень симпатичным партнером вместо удовольствия принесет отвращение — к себе, не сдержавшемуся, или к партнеру, который воспользовался несдержанностью. Зачем?
Я не ответила. Его рука скользнула мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Индейское масло, удивительно, совершенно не делало волосы грязными, только очень гладкими и послушными.
— Ты отрезала волосы.
— В лесу они только мешают.
— И покрасила.
— Хотелось перемен.
— Тебе они понравились?
Я пофыркала и призналась:
— Как хорошо, что я далеко не каждый день видела зеркало.
— Будешь восстанавливать прежний имидж?
— Понятия не имею. Цвет верну, пожалуй.
Август неотрывно смотрел мне в глаза. А я быстро заводилась. Меня всегда интересовало, как этот честный, искренний, но по большому счету рациональный парень ухитряется клеить девчонок? Причем с задачей он справлялся в момент. Да, нескромное предложение обычно исходило от женщины, но как можно повиснуть на шее у парня, по которому за километр видно, что он — сплошной холодный разум? Иногда он сбрасывал маску, но то, что под ней скрывалось, для съема подходило еще меньше. Под маской был очень серьезный мужчина, очень требовательный к качеству духовных отношений, слишком хорошо знающий, чего он хочет, и слишком уверенный в себе. Как все это сочеталось с бездумным сексом просто ради секса — непонятно.
А сейчас я своими глазами видела, как это происходит. Как одним взглядом он говорит: «Давай забудем на час обо всех условностях. Давай будем просто мужчиной и женщиной. Разве тебе не хочется отключиться от безумного мира и вернуться к истокам? Тебе не найти для этого партнера надежней, чем я. Я не спрошу у тебя лишнего. Я не создам тебе проблем. Я такой же независимый, как ты, и хочу того же, что и ты. Нам будет очень хорошо вдвоем. Этот час. А потом мы вернемся к этому миру».
Поразительно. Этот парень обладал не только гениальными мозгами, но и животной притягательностью. Я лежала на нем, я слышала, как гулко бьется его сердце, только тонкая шерстяная ткань килта отделяла меня от его напряженного члена. Он хотел меня, откровенно и недвусмысленно. И я, кажется, готова была не просто уступить, а и ответить взаимностью.
— Давай спать, — сказал он негромко.
Показалось мне или его голос стал хрипловатым?
— Под тамтамы? — я еще силилась изобразить иронию.
Он медленно вытащил руку из-за головы. Между пальцами у него были два больших серых комка.
— Смотри, что у меня для тебя есть.
И тут наваждение схлынуло. Я физически ощутила, как оно скатывается с меня, оставляя усталость, раздражение и желание побыть хоть немного в одиночестве. Сердцебиение улеглось, и я больше не думала, что эрекция у Августа — несомненный признак вожделения. Черта с два. Мужчины так интересно устроены, что порой стояк у них случается от нервного переутомления. У Макса такое бывало. Он сам говорил: «Спать хочу так, что у меня аж встал».
— Что это?
— Воск. Самый обыкновенный воск. Залепи уши и спи.
— А ты?
— Я владею техниками расслабления, а ты нет.
Я хмыкнула, села. Помяла комочки. Ну, лучше так, чем лежать тут без сна до рассвета. Тщательно залепила уши. Конечно, полностью от шума не закроешься, низкий звук прекрасно чувствуется всем телом, но от давления на голову я избавилась. Подумав, все-таки взяла себе второе бревнышко, бросила на него край шкуры и улеглась на бок, спиной к Августу. Он тоже отвернулся от меня.
Как ни странно, уснула я почти мгновенно.
Почему-то мне приснилось, что я катаюсь по Мадриду на машине, в которой нет двигателя.

* * *

— Странно, что вы не обратились раньше, — сказал врач, делая мне подкожную инъекцию. — При беременности надо избегать негативных переживаний, а токсикоз — одно из самых тяжелых.
— Я спасалась местными средствами, — ответила я.
— Вы не боитесь? Вы же не знаете наверняка, как они подействуют на ваш организм.
— Подействовали хорошо, но слабо. У меня челюсти болят постоянно жевать эту кору. А компотика хватает на два часа всего.
Врач заинтересовался.
— Мисс Берг, я могу попросить вас о небольшой помощи?
— Принести образцы?
— Да.
— Кора у меня есть прямо сейчас… — я высыпала ему на стол несколько кусочков из своего индейского кошеля. — Рецепт компота попробую выспросить у старух.
— Благодарю вас.
Я вышла, чувствуя себя прямо-таки волшебно. Ушла не только тошнота, но и головокружение, и вообще мир казался прозрачней.
В холле сидел Макс. Увидев меня, он поднял руку, привлекая внимание. Я секунду подумала — и подошла. Неважно, что сказал ему Август, чем пригрозил. Кое-что должна сказать я сама. В качестве жирной точки в конце наших отношений.
Я присела за столик напротив него. Макс сильно переменился. Дело не в опухшей челюсти, и не в красном, широком еще рубце — на месте разреза, через который ему ставили скобы на сломанную кость. Опухоль спадет, рубец уберут. Изменилось что-то во взгляде.
— Ты обратилась к врачу, я просто обеспокоился, все ли с тобой в порядке, — выговорил он медленно и не очень внятно.
— Конечно. Обыкновенный токсикоз.
— Думаю, что это не слишком приятно, но это слово я от многих слышал, вроде не смертельно и ребенку не вредит.
Я вздохнула.
— Макс, давай без обиняков? Без экивоков, без дипломатии. Мне плевать, беспокоишься ты или нет. И я не верю, что ты беспокоишься о ребенке. У тебя ничего не выйдет. Тебе, конечно, хочется думать, что я не простила тебе очередную измену. Думай, мне не жалко. Только на самом деле ты мне не нужен. Мне нужен Август. Мы поссорились, когда искали Криса. Я попыталась соблазнить его, а он мне отказал. Потом он извинился. Но в такой форме, что я на стену влезла. И вместо того, чтобы включить мозги, я обиделась и решила: вернусь к Максу, чтоб Август не думал о себе слишком хорошо. Все наши с тобой «примирения» начиная с моего третьего курса имели под собой одну и ту же подоплеку: пойду с Максом, чтобы Маккинби не возомнил, будто он что-то для меня значит. И каждый раз все заканчивалось одинаково: Маккинби поманил меня, я и побежала, забыв про тебя. Он мой журавль в небе, а ты — моя синица в руке. Причем синица потасканная. Ты нужен мне был, чтоб не выглядеть брошенной. Нужен был для самообмана, для иллюзии востребованности, для самоутверждения. А теперь я повзрослела. Мне больше не хочется этих детских уловок. Но что самое невероятное — это не любовь. Просто я рядом с Августом становлюсь собой.
Макс вытряхнул сигарету из пачки, закурил. Да-да, я уже верю, что он беспокоится о здоровье своего будущего ребенка.
— Это именно любовь. Дел, ты хочешь быть взрослой? Тогда не вижу причин щадить тебя. Он никогда не ответит тебе взаимностью.
— Меня это не волнует. Потому что это не любовь. Это совершенно другие отношения.
Он с кривой усмешкой покачал головой:
— И чего я тебя разубеждаю? Это твоя жизнь, делай свои ошибки, сколько хочешь. Мне-то хуже не станет. Да и моему ребенку. Ты сейчас из шкуры выпрыгнешь, чтобы понравиться его семье. А его семья хочет присвоить очередного князя Сонно. Поэтому за будущее ребенка я не волнуюсь. Начнешь делать глупости — у тебя его просто отберут. Достанет у тебя ума не выделываться — позволят играть роль и княгини, и матери наследника. Конечно, только играть. Серьезного участия не доверят. У тебя будут сугубо представительские функции. Впрочем, это тоже очень неплохо.
— Можно подумать, при тебе я играла бы иную роль.
— Совершенно верно. Потому что у меня мозгов ничуть не меньше, чем у Скотта Маккинби-старшего. И я точно так же вижу твои недостатки. Но готов поддерживать твой имидж — в случае, если ты будешь четко знать свое истинное место и засунешь амбиции куда подальше. Тебе кажется, это унизительно. А ты не пробовала ответить на вопрос: и чем ты так хороша, чтобы я обращался с тобой как с равной?
— Да, действительно. И чем я так хороша, что ты столько лет за мной бегаешь?
Макс остался верен себе. Он отсалютовал мне сигаретой и сказал:
— Туше. Так или иначе, но я признаю за тобой право выбора. Хочется тебе сменить одного господина на другого, думаешь ты, что другой окажется покладистей, — твое дело. Мне, если честно, тоже надоели наши отношения. Пусть с твоей глупостью, помноженной на гордыню, воюет кто-нибудь другой. Скотт Маккинби умеет обламывать таких, как ты. Ты сделала отличный выбор. А что касается твоей влюбленности в Маккинби… В который уже раз удивляюсь прозорливости Иды. Она сразу сказала, что ты мне лжешь. Что ты только прикидываешься любящей. А на самом деле расчетливо пользуешься.
— О. Сейчас ты еще поставишь долбанутую Иду мне в пример.
— Ида поразительная женщина. Я обязан ей не только жизнью, но и репутацией. Было дело, еще на базе… Она фантастически мудрая. Что ни суждение — то в цель. И она любит меня. Единственная женщина, которой моя честь дороже своей. Дороже даже своей жизни. Пожалуй, единственный ее не слишком умный поступок — зря она влюбилась в меня.
— Тебе не вредно столько говорить, раненый?
— Я недостоин такой жертвенной любви, — гнул свое Макс. — Всю жизнь я покупался на красивую обертку и нарывался на пустоту внутри. Сейчас наоборот. Ты вряд ли сможешь оценить ее достоинства. Злишься на нее… Дел, а ведь она тебе говорила правду. Да, грубо. Но ты сама только что подтвердила ее слова. Ты вела себя, мягко говоря, низко. А Ида — да, она билась за мою честь. Уж как умеет, зато со всей страстью. А что до достоинств, так я тебя понимаю. Я тоже не способен оценить достоинства Маккинби. Как по мне, он обыкновенный самовлюбленный болван. Настолько самовлюбленный, что кажется загадочным. Будем считать, что мы с тобой квиты.
— Ты так расписал Иду, что хочется спросить: и когда же свадьба?
— Свадьбы не будет. Мы просто зарегистрируем брак в бортовом журнале. Обвенчаемся, как только доберемся до первой же христианской церкви. Гостей не зовем. Все, что мы делаем, мы делаем для себя. Что касается княжества, то я решил поступить по справедливости. В конце концов, обе вы беременны от меня, это мои дети, и для меня они равны. Поэтому княжество унаследует сын. Если обе вы родите однополых детей — то старший из них. Вероятней всего, это будет ребенок Иды — она забеременела раньше, и родит, соответственно, раньше. Понимаю, что Маккинби не отступятся, будут биться за права твоего ребенка, но мой тебе совет — не участвуй в этом. Кто бы ни победил, ты проиграешь. В любом случае, тебя сочтут хищницей и расчетливой сукой, которая, будучи отвергнутой любовницей, пытается подвинуть законную жену с ее законным ребенком.
— Чьим? — усмехнулась я. — И чью жену?
— Да, по букве закона Ида будет женой Люкассена. Но ты же понимаешь, в какой круг пытаешься войти. Здесь буква закона роли не играет. Меня очень хорошо знают, и никого не волнует, какую фамилию я ношу.
— Прекрасно. Макс, ты ведь привык, что я на подобные выпады реагирую одинаково? Стоит только намекнуть, что у меня есть корыстный интерес, или сказать, что обо мне так подумают, — и я немедленно отказываюсь от всего. Две недели назад я сказала бы — да подавись ты и своим княжеством, и своей Идой. Мне-то лишняя ответственность не нужна. А сегодня, Макс, я скажу тебе так — вперед и с песней! Давай, потолкайся лбами с Маккинби. Не забывай, кто у них в гербе. Может, я и хищница. Только ты в таком случае моего ребенка даже не увидишь. И никакой суд не позволит тебе претендовать на него. Даже если ты вернешь себе фамилию. Я просто не дам тебе юридического отцовства, вот и все. Это мое право. Живи с Идой, плоди некрасивых детей. Ты заслужил того, чтобы в конце концов жениться на самой страшной из своих любовниц. Я была нечестна с тобой? Я тебе ни разу не изменяла. Многие женщины живут с мужьями без любви — по привычке. Это не делает их менее достойными. Мне даже интересно, как рьяно будет защищать твою честь Ида, застав тебя через пару недель после венчания со своей лучшей подругой, например. Да, первый раз обвинит подругу. И второй раз она тоже обвинит женщину. Когда такое произойдет в десятый раз, она скажет, что ты такой замечательный, все на тебя вешаются. Но через пару лет даже до нее дойдет, что дело в тебе. Вот и посмотрим тогда.
— Ида, в отличие от тебя, в постели бесподобна, — лениво ответил Макс. — Тебя три часа надо гонять, чтоб был хоть намек на результат. А Ида горячая и отзывчивая.
Я встала.
— Это без клитора-то? Макс, ты ври, да не завирайся. Всего хорошего, счастья в личной жизни и так далее.
Я вернулась к шатру как раз вовремя: на опушке показалась кавалькада охотников. С утра шел дождь и было холодно, так холодно, что Август отказался от идеи надевать килт на голое тело, попросил рубашку. Я представила, в каком состоянии он вернется — замерзший, мокрый, в грязи по пояс, — и пошла на яхту, инспектировать кладовую Майкла. У Майкла обнаружились стратегические запасы самых неожиданных вещей. Впрочем, чему удивляться? У Августа яхта — бывший корвет, и вечно недогружен. Ну, возьмет он на борт двадцать-тридцать человек, и что? Август вполне может позволить себе возить лишнюю тонну продуктов просто на всякий случай. Так и почему бы Майклу не взять пару мешков свежего картофеля, например? Вдруг шефу захочется картошки по-деревенски или даже в мундире? А если что останется, так не пропадет. Дома съест.
Оглядев этот продуктовый рай, я непререкаемым тоном велела Майклу погрузить в катер самое интересное и привезти к нашему свадебному шатру. И самому, кстати, тоже прибыть. Вынужденный отпуск закончился, пора приступать к работе. Ну понимать же надо, что в одиночку я буду целый день чистить чертов мешок картошки! У шатра я выделила Майклу в помощь всех своих женщин, а сама занялась любимой кашей босса. Ну и попутно велела Тану повесить на костер два больших котла, чтобы к возвращению мужчин не было недостатка в теплой воде.
Кавалькада приблизилась. Вместе с Августом ездили пятеро его родственников, мой отец и Крис, молодые индейцы из хороших семей — человек двадцать. Кер изображал слугу при Августе. Я махнула Гаю: пора ставить столы на козлы. Санта потащила мясо, которого мы нажарили в избытке, Моника носила кувшины, Дженни — сыр, лепешки, плетеные тарелки… Я как хозяйка распоряжалась солью и пряностями.
Глянув на Августа, я поняла, что сильно ошибалась, прогнозируя последствия охоты. Во-первых, в грязи он был не по пояс, а по уши. Даже на лбу пятно. Во-вторых, от него валил пар, а настроение было явно приподнятым. Он сбросил на землю тушу какого-то крупного животного, которую привез поперек своей кобылы. Следом за ней полетели тушки помельче, от спутников. Кровь, грязь, запах крови и дичи… Как хорошо, что я сбегала в лазарет!
Держа большой кувшин с теплой водой, я повела Августа за шатер — мыться. Тан уже положил туда деревянную решетку, чтобы не приходилось стоять босыми ногами на земле.
— Извини, — сказал Август, — кажется, мне лучше раздеться догола. Боюсь и гадать, в каких местах у меня может найтись лесная грязь. Наверное, в любых.
— Нормальные люди, чтобы такого не происходило, надевают штаны, — отозвалась я. — Но, поскольку ты шотландец, мыться придется целиком. Может, тебе лучше бадью налить?
— Долго, — отказался Август. — В конце концов…
— Вот именно.
Я поливала Августа теплой водой, смотрела на его широченную спину, на гладкую кожу, под которой бугрились мышцы, и думала: как же вкусно мужчины умеют мыться! Они фыркают, плещутся, разбрызгивают воду вокруг себя на три метра, они шлепают себя по бокам и плечам, крепко протирают лицо. Потом хватают полотенце, и вместо того, что промокнуть, надраиваются им до красноты, но все равно оставляют крупные капли воды на всем теле.
— Ты неплохо выглядишь, — заметил Август, стоя ко мне спиной.
— Я в лазарет забежала и решила проблему с токсикозом. По крайней мере, до вечера.
Август напрягся. Была бы шерсть на загривке — вздыбилась бы.
— Да-да, — сказала я, — Макс, естественно, совершенно невзначай попался мне на пути.
— И?..
— Наговорили друг дружке любезностей, у кого сколько нашлось.
Август осторожно оглянулся через плечо, не поверив моему веселому тону.
— Я сказала, что жить без тебя не могу.
— Этими словами?!
— Нет, другими.
— Надо было именно этими. Другие можно по-разному истолковать.
— Ага, а потом он нашел бы способ довести до твоего сведения…
— И что такого он сказал бы, чего я сам не знаю? Делла, я отлично понимаю, что ты действительно не можешь без меня жить. Именно не можешь, а не «не хочешь». Хотеть — ты как раз хочешь жить самостоятельно. Но не получается. Тебя это возмущает, ты бунтуешь, пытаешься освободиться. А от чего ты пытаешься освободиться? От моей опеки? Делла, а ты когда-нибудь думала о том, какую плотную опеку ты выстроила надо мной?
— Интересный поворот.
— А я и не скрываю, что зависим от тебя. Это и есть мое слабое место. Мой персональный комфорт сделан целиком твоими руками. Конечно, я не хочу его терять. Когда я сказал, что единственный понесу потери, если ты останешься заложницей Патрика, то имел в виду именно это. Я потеряю свой образ жизни.
— Ты его и так потеряешь — с появлением ребенка.
— Брось. Очень просто вписать ребенка в быт. Если, конечно, захотеть. Я хочу, потому что главные, принципиальные для меня моменты сохранятся полностью. — Август стряхнул воду с лица. — Ладно. А что Макс?
— Макс пораспинался на предмет Идиных достоинств и сказал, что женится на ней. Потому что она эталон, и он не заслужил ее любви.
Август хохотнул:
— Ну да. Чего-то подобного я и ждал. Я вчера утром сказал ему, что если он не женится от отлета, то останется здесь. — Он отнял у меня полотенце и повязал его вокруг бедер, лишь потом повернулся лицом. — Делла, я знаю, что от тебя требуется по обычаю. Гольфы стирать не вздумай, возьми у меня в рюкзаке чистые, намочи и повесь сушиться, а эти заверни и спрячь, потом выброшу. Килт просто повесь сушиться, высохнет — грязь отвалится сама. С рубашкой придется как положено, но вроде я не сильно ее заляпал.
Со стиркой я управилась в момент. Рубашку бросила в корыто замачиваться, килт развесила, гольфы подменила. И побежала кормить мужчин. Успела аккурат вовремя, они уже садились — вместе с гостями. Да-да, нас проведали старики и старухи. Во главе с Твином, которому явно понравилось тусоваться с нами. Вот и отлично, будет кому слопать все нажаренное мясо.
Я металась вдоль стола, расставляя плошки с нарезанными травами, редкими острыми овощами и ягодами, с солью и с маслом. Я проверяла, у всех ли есть ложки — большая ценность по индейским меркам. Стол считался очень богатым, если на нем стояло большое блюдо с мясом и лепешками, солонки и пара чашек с травами, возвышался котелок с крутой кашей, и у каждого едока была ложка. Все проверив, я бросилась в шатер и вытащила отдельный котелок — еда для мужа. Поставила перед Августом. Он приподнял крышку и расцвел:
— Гречневая! Вот чего мне не хватало все последние месяцы!
Он вытащил из споррана походный набор — складные нож, ложка, вилка, — открыл вилку и принялся за еду. У индейцев вытянулись лица: великий воин любит кашку?! Пренебрегает мясом ради каши?! Я кивнула Тану, мол, пора. Он вытащил еще два котелка, побольше, для гостей. Первыми иноземное кушанье отпробовали старики. Удивились. Ну еще бы. Индейская каша больше всего напоминала перловку, и по вкусу, и по питательной ценности. Кроме того, ее варили на воде без соли и пряностей.
Выждав пару минут, я жестом приказала тащить все остальное. Вареный картофель с травами и ароматным маслом, речную рыбу с тушеной морковью, маленькие котлетки и мясо, замаринованное в соке ягод жи-жи, свежий пшеничный хлеб и соусы… Три дня назад мне сказали, что Твин очень злобный старик. Все потому, что у него давно выпали зубы, жевать нечем, и он не может есть мясо. Только сосет вяленые полоски. Если глотает мясо неразжеванным, потом страдает животом. Оттого и бесится, глядя, как молодые поедают кушанье, которое ему недоступно. Перед Твином я лично поставила плетеную чашку с паштетом по-арканзасски. Старик понюхал и уставился на меня с подозрением. Кажется, он решил, что я издеваюсь.
— Что это, женщина?
— Это блюдо, какое готовят на моей родине. Особая каша из мяса. Ее едят ложкой.
Твин недоверчиво попробовал, пошамкал ртом, просветлел:
— Да! Это каша из мяса! Какая нежная и сладкая!
— Если ты захочешь, старейшина, я научу женщин, которые готовят твою еду, варить эту кашу.
— Да, — кивнул он, торопливо наворачивая паштет. — Объясни им. Ты настоящая колдунья. Как встарь. Старые колдуны всегда чему-нибудь учили народ.
Пришли Дик Монро и Патрик. Кер с Таном уже вовсю таскали на стол кувшины с кумысом и бутылки с пивом. Я быстро сбегала в шатер, разлила по стаканчикам виски и пошла обносить гостей. За мной шла Санта с подносиком, на котором стояли стаканчики с белесой жидкостью: я подумала, что индейцам может и поплохеть с непривычной пищи, отправила Дженни в лазарет и выпросила несколько упаковок пищеварительных ферментов. Размешала их в воде с кобыльим молоком и решила, что это избавит меня от неприятностей.
Виски у нас было довольно много, но за ним пришлось посылать ребят из Крисовой сотни в город. Конечно, Август такое даже нюхать бы не стал, да и среди других едоков хватало тех, кто разбирался в спиртном. Поэтому для хозяйкина стаканчика я позаимствовала три бутылки из запасов Августа. А все равно сам он его не пьет, для клиентов и гостей держит.
Гости развеселились и подняли шум. Дик аккуратно выпил стаканчик из моих рук, блаженно прикрыл глаза.
— Ты хорошая хозяйка, — сказал он громко. — Что меня всегда удивляло. Современные женщины даже на стол накрыть не сумеют, не говоря уж о кухне. А ты все умеешь. Никогда не забуду, как ты на школьном пикнике ухитрилась пожарить омлет на костре.
— Дик, это была яичница с молоком, а не омлет.
— Неважно. Он оказался вкусным.
Индейцы интересовались, из чего сварена каша, можно ли из этой крупы печь лепешки. Я рассказывала старухам, что из гречки можно, в общем-то, делать все… Кому-то очень по нраву пришлась картошка. Кто-то налегал на мясо. Я смотрела на Твина и думала, что до завтра, максимум послезавтра, мне надо достать мясорубку, потому что ножами его старухи не нарежут ингредиенты достаточно мелко. А за столом разгорался деловой разговор.
— …Патрик, да забудь ты про стада молочных коров и пшеничные поля! — Это Август. — Они требуют высокой агрокультуры, пойми! Не будет пшеница расти на целине в первый же год, какой элитный сорт ни возьми. Не бу-дет! И коров оставь в покое, у тебя не найдется столько людей, чтобы умели за ними ухаживать. Твой выбор — это овес, рожь, бобовые! Ну ладно, гречка. Ладно. Да забудь ты про рис, тебе поля под него готовить год! Думай о том, что будешь сеять вот этой весной! Да, я тебе сказал: овес и бобовые. И гречку. А рожь посеешь летом, урожай на следующий год, зато она тебе поля от дряни очистит. И про хлопок забудь! Лен! Про виноград тем более! Слушай, Патер, давай поступим проще: я пришлю тебе специалистов. Пусть проверят все ресурсы. Да, недешево. Но ты будешь точно знать, что, когда, в каком порядке сеять. О Господи, вот пристал с коровами… Патрик, овцы! Только овцы! Тебе народ кормить надо, не дай бог же голод, что ты будешь делать? Коровы мрут как мухи, свиньи еще быстрей. Купишь у меня овец и птицу. Нет… О Боже, что же тебя тянет на то, что не годится… Да, я понимаю, от индюшек мяса больше. Только они, попав под дождь, мигом дохнут от простуды. Да лучше страусов разводи, страусы тут приживутся. И гусей — вот тебе птица, которая на моей памяти не подводила никогда… Перо, яйца, мясо. И территорию стерегут как собаки. Крылья только подрезать не забывай, они летают лихо, в отличие от кур. Кстати, если ты не в курсе, гусиный пух годится для зимней одежды. Прокладываешь между двумя слоями ткани слой гусиного или утиного пуха, простегиваешь — теплей шкуры получится, при этом не весит ничего. Или, хочешь, безотказная культура? Перепелки… Да, я советую овец. Именно потому, что развожу. Патер, вся Земля после Катастрофы жила на нашей баранине. О чем это говорит? Дурак. Я не рекламный агент. Это говорит о том, что культура надежная. Не знаешь, как быстро накормить людей мясом — завози овец. Проверено тысячелетиями. Потому что мясо, сыр, шерсть… Естественно! Патер, ты откуда вообще свалился? Не знаешь, что овец стригут? Да с них шерсти больше чем с твоих кобыл! Да отличная шерсть, мой килт из нее сделан…
На другом конце стола Джулиан Слоник беседовал со старухой. Я давно ее приметила. То ли истинный традиционалист весьма прогрессивен, поскольку желает добра родине, то ли старуха была с техническим складом ума.
— …самое первое, всегда, при заселении, освоении или развитии любого мира, — говорил отец. — Мы с этим столкнулись. Да вся Земная Федерация за это знание дорого заплатила. Учитесь на нашем опыте, он работает. Первым делом завозите и разворачивайте фабрики концентратов. Концентрат? Этот такой брикет, его бросаешь в кипяток, размешиваешь, получаешь суп. На самом деле можно и так погрызть, и холодной водой запить. Нет, это не вкусно. Можно, конечно, травками посыпать, но все равно вкуса нет. Да и наплевать. Главное — это еда. Неурожай, мор на скотину напал, да всякое бывает. Концентраты можно готовить из чего угодно. Мясо с жилами, какое на ужин не пожаришь, остатки крупы, овощи — туда идет все. Хранятся долго. Вот послушайте, есть у меня идея, вы уж простите, если я бестактен… Отлично, давайте выпьем виски, у нас, землян, такой обычай — мы крепкие напитки пьем за мир… У вас тоже? Я Джулиан. Да ладно, вы ж влиятельная персона… Я отец невесты, да. Да, отличный парень, я давно его знаю, он мне сына с того света вернул буквально… Ой, да неважно все это, была бы любовь… Давайте, Хона, за любовь. Так о чем я говорил? О концентратах. Вот смотрите, у вас повсюду храмы и священная земля… Да нет, это замечательно, просто ресурс не используется. Почему бы там не хранить запас концентратов на всю округу? На случай голода? Тогда и уважения храмам будет куда больше, и понятно, зачем охранять храмовую землю — там же запас еды на случай голода для всех… Ну да. Фабрики где-то в одном месте, потом они развозят концентраты по храмам, и все спокойны, люди с голоду не перемрут, если что…
— Мальчик, тебе не понять. — Это Твин, чем-то огорченный, с Крисом. — Я стал старейшиной в шестьдесят восемь. Я был самым молодым. Это почетно. Я был в совете тринадцать лет. Я мог бы возглавить совет. Но я увидел ее… Мальчик, это была сама весна. А у меня еще все зубы были целыми. И… Вот. Сыну пятнадцать, дочери двенадцать. Да нет, хорошие дети! Сын воином будет, все науки освоил шутя. Дочь красивая. Да за кого ее тут замуж отдавать, нет ведь достойных, а за раба, который за небо удрал, не хочу… А меня из старейшин тогда выгнали. И опозорили. Хотя я все испытания прошел. Но вот встретил ее… Потом заново меня испытывали. Хесс надо мной особенно издевался. А? Мне девяносто семь. Мальчик, это не похвала. Это оскорбление.
— Твин, — улыбаясь, говорил Крис, — это же здорово. Ты сильный мужчина, и твои дети взяли сильную кровь. Сейчас будут смутные времена, многое переменится. И понадобятся такие, как ты — вроде и старики, а вроде и мужчины. Пойми, мы все это проходили. Хуже нет, когда нарушается связь поколений. Мальчишек может научить только мужчина. Вам сейчас придется учить мальчишек, потому что их отцы растеряются. Мы это видели. Старики вроде тебя особенно ценны для народа. Потому что мальчишки спорят с отцами, но любят дедов. Деды уже все доказали миру, и мальчишки к ним тянутся. Но если ты другой природы — бессильный, например, — мальчик тебе не поверит. А за тобой мальчишки пойдут. Я видел, как ты принимал новое. Ты сам как мальчик. Ты сможешь объяснить своему народу, детям, как им жить. И потому что твой сын — почти мальчик, и потому что ты любопытен и все еще способен влюбиться.
— Да, — грустно признал Твин. — Вчера опять увидел одну… А зубов уже нет. Но мясная каша, какую готовит твоя сестра, хороша. Думаю, я наберусь сил с этой каши.
— Твин, я молод, но я прошел немало войн. Я в единоборстве положу любого вашего гвардейца. Но такого старика, как ты, я бы слушал. Потому что ты знаешь жизнь. Потому что ты честен, ты не притворяешься никем. Твин, послушай, у меня такой же мир, как Саттанг. Те же дома Чужих. Август обещает наладить нитку между нашими планетами. Он там все что-то экспериментирует. Твин, послушай. Между нами будет сраных двенадцать часов лету. Ну даже сутки. Это чепуха. Ты поможешь мне, я помогу тебе. У меня сейчас идет активное заселение. Тебе надо поднимать планету. Ой, да что Патрик? Патрик теоретик. Он когда учился, выбирал для родины все, что слывет лучшим. А оно тут не годится. Я просто краем уха слушаю, о чем он там с Августом спорит… Август умный. Да, давно знаю. Да мы все давно друг друга знаем. У Августа тоже планета. Едва ли не лучшая в нашей галактике. Галактика? Это сообщество миров, похожих на Саттанг, если грубо. У каждого есть свое солнце, и так далее. Воздух не всегда, это как повезет, но неважно. Так вот, Август на своей прекрасной планете растит зерно, семена овощей и скотину на продажу. На развод. Зерно без болезней, чистое абсолютно. Семена тоже. И скотина лучшая. Ты ж понимаешь, он в этом разбирается. Ну как можно производить товар и не понимать в нем ни черта? А еще он принц. Это нечто среднее между вашими царем и царевичем, но у нас считается вельможей, но это тоже неважно. Важно, что он глядит на планету — и знает, что с ней делать. Этому не то что его с детства учили — а его предков. И вот я слушаю и понимаю, что Патрик несет чушь. Вы бы, старики, поручили ему деньги добывать, это он умеет, а распоряжались бы казной сами, на благо народу. Вы осторожные и опытные. Баран? Баран это отличное животное. Взрослый самец весит как молодая женщина. Шерсть состригают каждый год весной, так что в стойле его держать не надо. Ему вообще ничего не надо. Найди равнину с хорошей травой, пару пастухов и десяток собак для охраны от хищников. Если будешь брать баранов у Августа, можешь выторговать льготу: на каждую тысячу голов баранов он тебе дарит обученную собаку. У него есть, я знаю. Собаки? Такие же, как у Деллы? У Деллы особенная. Но выглядят да, так же. И хищников давят так же.
И снова над столом взлетел голос Августа:
— Патрик, оставь эти завиральные идеи! На кой тебе птицефабрика?! Да, мясо растет быстро. Если есть фабрика, есть яйца, корма, если есть инфраструктура. Ты же все это будешь разворачивать несколько месяцев, а то и год! Тебе еще надо обучить персонал — персонал ты где возьмешь? Я тебе говорю — овцы. Потому что им не нужно ничего. И за то время, какое ты потратишь на фабрики без отдачи, у овец на подножном корму вырастет молодняк. Да, в этом и есть их преимущество. Погоди, Патер, не спеши. Я еще не все проверки провел. Вот если я удостоверюсь, что каналы Чужих для нас безопасны — я тебе поставлю что хочешь…
— Ну, за традиции, — мой отец выпил на брудершафт со старухой Хоной.
— Твин, техника — это здорово. Но давай смотреть на вещи трезво. Деньги взять в долг можно, но их надо будет возвращать. Поэтому в первую очередь выбираешь ту технику, которая необходима. Дорожная тебе даром не нужна, ее завезет Дик в рамках контракта. Тебе нужна пахотная техника, техника для расчистки земель от леса, деревообрабатывающая — не пропадать же сваленному лесу. И тебе нужна грузовая. Всякие бытовые прелести вроде мясорубки — попроси у Деллы чертеж, на месте сами сделаете, у вас есть мастера. И — промышленность. Добыча железа, его обработка. Электростанции. Но в первую очередь — избавляешься от угрозы голодного мора. Давай, мы с тобой завтра обсудим? У меня есть идеи…
Ко мне тихо подошел Дик.
— Молодец, хозяюшка. А Твин, я гляжу, тут самый вменяемый человек. Жаль, что не царь. Впрочем, я еще подумаю над этим.
…Перед пиром мы с Августом наведались в палатку и разорили Василисину кладовку. Собака вилась вокруг нас и едва не плакала в голос, когда мы, в респираторах, забрасывали ее добычу в мешки. Август сначала отобрал мясо, не сильно покоцанное зубами и не успевшее еще завонять. Завязал мешок и отставил.
— Будем считать, что она добыла себе пропитание на обратный путь. Нарочно отправлю на яхту и буду кормить ее именно этим.
— Да ладно тебе, нашел угрозу. Зато ей будет не так обидно, не зря старалась. Хотя, судя по объемам, старалась она действительно для всех.
Август засунул руку по локоть в гору объедков, которые Василиса стащила с пиршественных столов, и извлек оттуда бутылку водки. Запечатанную.
— Это точно. Для всех.
Я хохотала до слез.
…На пиру деловые разговоры продолжились. А поздно вечером Август спросил:
— Делла, чья идея была поставить на стол картошку, гречку и паштет?
— Моя.
— Спасибо. В результате у меня три великолепных контракта на поставки. Пробные. По миллиону тонн посевной гречки и семенного картофеля, и десять миллионов голов овец. С минимально необходимой техникой и обучением персонала. Твин попросил личный кредит. Под залог земель своего рода. На десять лет. Чуть позже я подскажу ему, куда сбывать излишки — когда заработает канал на Куашнару, откроется рынок. Там пограничные колонии слабо обеспечены продовольствием. Плюс, в теории, у нас будет возможность хотя бы между Дивайном и Саттангом гонять беспилотные транспорты. Это здорово сократит расходы.
— Ты доволен?
— Еще как. Из тебя получилась прекрасная жена. — Август осекся. — Извини.
— Ничего. В данном случае я понимаю это как «ассистент».
— Именно. Спасибо.
Я только рассмеялась.

* * *

Мы стартовали через неделю после окончания свадебных торжеств. Патрик под конец рыдал крокодиловыми слезами и проклинал Августа: «Что ты наделал, а? Ну что?! Этот чертов обряд индейцы не выдерживают! А теперь из-за тебя мне самому придется жениться по полному чину…»
Старейшина Твин выступил перед молодыми гвардейцами с зажигательной речью, в которой сказал, что он одной крови с ними, отлично понимает их чаяния, разделяет их видение будущего. Скромно упомянул, что уже условился о строительстве моста через море, который позволит наконец не зависеть от зимы, о больнице для раненых и о школе для детей гвардейцев. После чего сказал, что сегодня женится, и по этому поводу устраивает пир для гвардии. Я была на его свадьбе. Играли тихо, по малому чину. Невеста, шестнадцатилетняя индианка светло-серой масти, глядела на жениха огромными фиолетовыми глазами, и на ее лбу ясно читалось «как же мне повезло». На свадьбу я подарила Твину мясорубку, вручную выточенную Федором Добровым по допотопным чертежам. Хорошо хоть металл нашелся. Наутро Твина попытались выгнать из совета старейшин, но за него вступилась гвардия, и Твина провозгласили первым советником царя. Патрик по этому поводу шепнул: «Наконец-то у меня в советниках будет мужчина, которому утром хочется почесать яйца точно так же, как и мне». На прощание Твин сказал мне: он все обдумал и решил — как только построят больницу, пойдет туда и вставит себе зубы из чистого золота, пусть все видят, как он богат. Моей иронии хватило лишь на то, чтобы сказать: золото мягкий металл, лучше ставить земную керамику. Можно позолоченную. И даже с ограненными драгоценными камнями, это очень, очень богато. Твин глубоко задумался.
Август наконец закончил серию экспериментов на Базе. Там побывали не только все наши, но и половина влиятельных индейцев. Как ни странно, никто не счел себя обманутым. Кажется, у индейцев четко действовал принцип: место занял — исполняй обязанности. То есть теперь они уже от Августа ждали, что он поведет их подобно Учителям, покажет путь к лучшей жизни.
Кому в голову пришла идея свозить на базу Князева — уже и не вспомню. Но идея показалась разумной — он же математик, пусть глянет. Помню лишь, Князев упросил пустить его к стойкам. Оценить чуждый гений. С гостевым допуском. Он вытянулся в струнку между стойками, и его гениальную, но безмозглую голову зажало «ушами»… Я уже мысленно попрощалась с ним, тут Князев открыл глаза, зевнул и вышел из системы. На лице — ни следа усталости, как было с Павловым и Луром. «Ну что, я все понял! — объявил он. — Делла Берг, ты не трясись. Я боялся, что вот это — и есть Бог, понимаешь? Я не хотел, чтобы Бог, в которого я верую, оказался таким. Ну и что, я выяснил. Это не Бог. Это просто компьютер. Вроде нашего мозга. Логика, кстати, понятная, а вот интерфейс кошмарный. Я вообще не понял, чего у Чужих со зрением. Так-то ясно, что они антропоморфные, то есть базовая-то логика такая же, как у нас. Но зрение устроено иначе. Это фигня, я разберусь. Да тут настроить, кстати, можно. Мне бы побольше с этим поработать…» Август разрешил. И трое суток Князев с Федором, под присмотром ничего не понимающего, но уже ничему не удивляющегося Йена Йоханссона, обсуждали технологии Чужих.
А эксперименты… что — эксперименты? Удачно. Экспедиция Фомичева (то есть не его экспедиция, но мы привыкли так ее называть) вышивала в разных каналах туда-сюда безо всякого вреда. Даже на Дивайн слетала. Каналов оказалось не шесть, а больше тридцати. Август составил докладную записку и отправил ее военному министру.
Федор Добров оставался на Саттанге, и, видимо, навсегда.
Он нашел свой смысл жизни.

* * *

Мы прилетели на «Абигайль» ранним солнечным утром. Полковник Иноземцев встретил нас с оркестром. Рядом с полковником стоял Алистер Торн и загадочно улыбался. Мы прибыли на нескольких кораблях — отдельно Август со своей рабочей группой, отдельно Боевые Слоны на арендованном крейсере, едва доковылявшем, поскольку движок, перепрошитый Князевым, начал разваливаться, отдельно Дик Монро со своим воинством и отдельно Макс с Идой, пригнавшие старинный корабль с Саттанга.
Макс со мной не прощался, но я получила трогательное письмо. «Делла, жизнь развела нас. Это бывает. Прошу, отнесись с пониманием к моей маленькой слабости. Я всю жизнь мечтал о коллекции старинных кораблей — только полноразмерных и на ходу. Я знаю, что два „Дельфина“ с Таниры вошли в твой парк — в парк князей Сонно, — и очень этому рад. Когда я нашел на Саттанге „Кондор“, то первым делом внес в бортжурнал соответствующую запись от имени сотрудника княгини Сонно. Этот корабль твоя собственность по праву обнаружившего. Конечно, за него придется заплатить налоги. Но, Делла: прошу, не отказывайся. Мне негде его держать. Возможно, в будущем я выкуплю у тебя старое барахло. Пусть он постоит пока на Сонно. Если захочешь использовать — твое право, он исправен, с хорошим ресурсом. Макс». Это послание я получила одновременно с уведомлением о неоплаченной аренде ангара. Вздохнула, подписала счет. Черт бы побрал этих коллекционеров…
Дик Монро не собирался задерживаться на базе дольше часа.
— Делла, я устал. У меня болит желудок от индейской еды, меня тошнит от вида этих обезьян. Я уже радуюсь, когда вижу орка, не говоря об эльфах. Я всегда был ксенофобом. А еще я полтора месяца не был в офисе. У меня кружится голова от бешенства, когда я думаю, что в мое отсутствие натворил в саду тот дебил-садовник, которого я взял на работу.
— А зачем ты его взял, если он дебил?
— Они все дебилы. Я уволю его. И возьму у Рассела орка. Орки хотя бы людьми не притворяются. К тому же они едят гусениц, это хорошо, можно не травить бедные цветы химикатами.
Я покачала головой.
— Дик, ты ж не по своей воле понесся на Саттанг?
Он желчно рассмеялся. Потом скривился:
— А вот такое у нас сволочное государство! У них два года назад была информация, что на Саттанге ключ к аномалии, а спохватились только сейчас! Как обычно. База, без которой мы голые, у индейцев, а финансирования под операцию нет. Не знаю, что они сказали Маккинби. Меня-то вызвали, как мальчишку какого, и говорят: Монро, ты добьешься, чтобы Саттанг ратифицировал договор о продаже земли иностранцам. А мы, мол, придержим твоих конкурентов, чтоб ты успел взять самое лакомое. Понятно, мне не только пряник показали. Тебе о том знать ни к чему. Полетел, куда деваться. Можно подумать, мне больше некуда деньги вложить. Да нет, конечно, место хлебное, кто бы спорил. И влез я вовремя. Я уже дал распоряжение тварскому филиалу выделить это направление как приоритетное… И купить кое-что я купил. Так и Маккинби без выгоды не остался, поверь мне на слово. Если он продаст свой участок государству, я перестану его уважать. Но он не продаст. Даже если захочет — никто ему шесть миллиардов не заплатит. Ему предложат когда-нибудь в будущем какие-нибудь преференции для Клариона. На его месте я вообще открыл бы Кларион для свободного заселения, и пусть государство расхлебывает. Не хватит денег штрафы выплатить — я помогу. Просто из чувства солидарности. Его унизили точно так же, как меня. Делла, я полетел бы на Саттанг ради тебя, потому что хорошо отношусь к тебе. Да даже ради Маккинби. Даже ради Вероны. Хрен с ним, я мог бы даже помочь Бергу — мало ли какие у меня бывают капризы. Как говорит Маккинби, могу себе позволить. На Дивайн я прислал людей, потому что сам так решил. Ты меня попросила, я помог. На Саттанг я прилетел во всеоружии, потому что на самом деле собирался помочь тебе. Но — тебе. Не государству. И ты еще удивляешься, отчего я не хочу быть законопослушным гражданином.
— Спасибо, Дик.
Он похлопал меня по плечу.
— Ты умная женщина. Слишком умная, чтобы я женился на тебе. Хотя идея заманчивая. Я терпеть не могу детей, но все женщины почему-то хотят родить. Отлично, что ты беременна не от меня. Я женюсь на княгине Сонно, а ты не будешь просить меня завести ребеночка — у тебя уже будет. Отправим его к бабушке, тем более ему надо получше знать, чем дышит княжество…
— Дик, его бабушка пьет запоем.
— Так мы ее сначала вылечим. Естественно. Именно потому, что я не люблю детей, я умею заботиться об их будущем. Контроль за его воспитанием поручим Вероне… — Дик осекся. — Н-да, Вероне не повезло. Не выношу инвалидов. У меня пищеварение портится, если я знаю, что рядом инвалид. Понятия не имею, помогут ли ему врачи. Но он отец моей правнучки. Слушай, пенсию ему я назначу. Это наше, семейное дело. Но устрой как-нибудь, чтоб я его не видел? Он превосходный юрист. Если я говорю, что превосходный, значит, так оно и есть. Тебе понадобится свой княжеский офис. Возьми его туда. Он тебя не предаст — даже если захочет, будет помнить про меня, не посмеет. Серьезно, считай это рекомендацией.
— Дик, я уже решила, без твоей просьбы. Мне действительно понадобится и прислуга, и офис. Так что я возьму всех, с кем делила плен. Кроме Макса с Идой. В конце концов, все наши пострадали по вине Макса или Иды. Я считаю, что княжество Сонно обязано возместить им ущерб. В какой-то приемлемой для их гордости форме.
— Ты молодец. Я уже говорил, что ты умна? Жаль, что слишком умна. Была бы самую малость глупей, я бы решил, что ты идеальная жена для меня. И вот что: рожай спокойно, оформляй на себя княжество, а потом мы кое-что обсудим. В деловом смысле. У Сонно есть свой постоянный перевозчик, но я могу предложить условия поинтересней. Мне, по-хорошему, есть только два конкурента в галактике по этой части — транспортные группы Гамильтонов и Маккинби. Из независимых я первый. А тебе надо думать о выгоде. Каждый лишний грошик ляжет на счет твоего ребенка.
— Дик, давай я все-таки сначала рожу? А то, знаешь, хорошо мечтать — а случайности бывают всякие.
— У тебя есть хороший врач?
— Есть.
— Вот и чудесно. Делла, мне пора. Увидимся на Танире.
Он улетел.
Мы воспользовались приглашением Иноземцева и поселились в гостевом комплексе на базе. Тем же вечером ко мне в коттедж зашла Дженни и пригласила на скромную церемонию.
— Делла, конечно, мы все очень признательны тебе, что ты дала нам работу. Это самое лучшее, что можно придумать. Мы возвращаемся домой, нас уже ждут дела, у нас есть будущее. Мне, конечно, лестно, что ты берешь меня секретаршей. Сказать по правде, я на таком уровне никогда не работала, но ты не беспокойся, я справлюсь. Только я должна предупредить… — Дженни опустила голову. — Ты сама видела, что с нами делали в плену. Вот… Я сначала хотела избавиться, потом пожалела, словом, будь что будет. Гай меня поддержал, когда было тяжело. На работе это никак не скажется. Мне потребуется всего шесть недель отпуска. На самый тяжелый период. И… знаешь, мы с Гаем завтра венчаемся. В гарнизонной православной церкви. Мы уже сходили окрестились. Делла, он самый лучший. Я знаю, что ему тяжело, и возможно, у нас никогда не будет общих детей. Но когда он сказал, что я самая красивая женщина из всех, кого он знает… А ведь я выгляжу сейчас отвратительно. Но я поверила, что он говорит правду. Он… он вообще чудесный. Я никогда не встречалась с такими мужчинами. Когда я сказала, что ношу полукровку, он ответил — мне нужно выйти замуж, иначе все будут думать, что я путалась с инородцами. А если я выйду замуж, все решат, что мы с мужем взяли на воспитание сиротку. А ему тоже нужна семья. Нужен кто-то, кто будет его любить… всяким. Ему не надо думать, как тактично объяснить мне, что с ним произошло, и что, возможно, лечение окажется неэффективным, я и так знаю. В общем, мы завтра поженимся.
— Поздравляю, — искренне сказала я. — Джен, для меня ваш брак — это преимущество. Гай поможет тебе освоиться с новой работой, а вдвоем вы сможете контролировать мой офис. Отпуск ты получишь безусловно. Почему-то я не сомневаюсь, что в те недели Гай будет работать за вас двоих.
— Да, он так и сказал. Ты придешь завтра?
— Конечно.
У Кера и Санты закончились армейские контракты. Моника получила вид на жительство, у нее же не было гражданства. Август посоветовал мне оформить с ними рабочие контракты еще на борту, как только мы пересекли границу. Теперь у меня была своя прислуга — водитель, экономка и горничная. Санта подошла к делу весьма ответственно, она даже обиделась, когда я по привычке вздумала решать свои, бытовые задачи самостоятельно. Я изо всех сил привыкала. В конце концов, даже в самом худшем случае мне еще пять лет предстоит играть роль княгини Сонно. Меня просто не поймут, если я буду жить как раньше. Мне нужен свой офис, хотя бы минимальный, и свой штат обслуги. Надо сказать, что плен подарил мне нескольких специалистов, которых я вряд ли бы нашла на бирже труда. Юрист уровня Вероны — находка и везение. Да и домашняя обслуга уровня Кера и Санты это вам не кот чихнул. Майкл, повар Августа, мигом поладил с индианкой и сказал мне: «В нашем доме этой белой бестии явно не хватало. Она же не женщина, а натуральный сержант!» Так что у меня завелись экономка Санта Антигона и водитель Кер Фенрир. Ну и фантазия, однако, у их бывшего помещика — это же он придумывал индейцам фамилии. Фамилию Монике придумал Август, в том же стиле — Персефона. Да уж. Подходящий персонал для Офелии Гвиневеры ван ден Берг.
Тан сказал, что ему еще служить год, тогда он легко получит гражданство. А потом он тоже хотел бы перейти ко мне. Оставшееся в армии время он потратит с пользой. Например, получит лицензию пилота малых и средних кораблей. И еще телохранительскую. Он даже заверил, что сменит по такому случаю невидную фамилию Браун на что-нибудь более подходящее. Скъёльд, или там Скидбладнир. Ему нравилось, как звучат эти слова. На этом фоне я совершенно не удивилась бы, вздумай Август назвать красную кобылу, подаренную ему Патриком на свадьбе, Слейпниром. Но Август поглядел на ее голову, украшенную широкими рогами, и сказал: «Рогатка». Кобыла отлично перенесла космический перелет с родного Саттанга до «Абигайль», ни на что не жаловалась, исправно жевала травку и хрустела яблоками. Она даже подружилась с Василисой, которая увидела скотину и решила, что ее надо пасти и охранять.
Индейцы Нун и Гдем улетели с Саттанга вместе с нами. Август отправлял обоих к лорду Расселу — тот учил перемещенных, правда, эльфов и орков, ну и что, он с парой индейцев не управится? Конечно, для индейцев были государственные программы адаптации, но для взрослых мужчин они предлагали только начальное образование и службу в армии. Лорд Рассел мог предложить индивидуальную программу.
Тем же вечером, в день прилета, состоялся феноменальный разговор Алистера Торна и Князева.
— Князев, — сказал Алистер, улыбаясь так по-доброму, что мне бы стало жутко, — ну ты же умный парень. Ты же понимаешь, что с такими способностями на волю не выйдешь никогда.
— Но мне обещали, что отпустят в монастырь! — возмутился Князев.
— Монастырь — это пожалуйста. Это мы поддерживаем и одобряем. Молиться Господу и спасать душу — твое наисвятейшее право, и мы будем его отстаивать. Иконы писать это романтично и трогательно, и за то, чтобы ты мог реализовать свой талант, мы станем бороться. Вот поможешь нам кое в чем — и прямо отсюда поедешь в монастырь. Но сначала поможешь.
— Да конечно, помогу, — надулся Князев. — Когда это я отказывался послужить Отечеству? У нас, русских, служба Отечеству всегда на первом месте. Че надо-то?
— Ну, во-первых, ты андроида практически заново запрограммировал? Вот эти программы будь любезен представить.
— Да я забыл уже половину! И не заново вовсе, так, баги исправил…
— И обсчитаешь данные экспериментов, которые Август провел в Саттанской аномалии.
— Так это я еще пока летели сделал. Заняться было нечем, я кое-что прикинул… У меня интересные идеи есть, кстати, насчет этого хаба и вообще логики Чужих.
— Князев, я — персонально я! — твои идеи всегда готов выслушать. Даже если они завиральные. Особенно если они касаются Чужих. Но… ты понял, да?
— Я все понял. Да нет проблем, если честно. Я только одного не понял: мне сказали, что сначала надо на поселении жить, до амнистии… ну, если заслужу. А ты говоришь — сразу отсюда в монастырь.
— Ты сейчас официально на поселении. Только так получилось, извини, что поселение не на Венере, а где скажу. С твоей религией вопрос улажен. Есть церковь здесь, и на Твари, куда мы завтра полетим, тоже есть. Ошейник я с тебя сниму, но будет четверо конвоиров. Что надо конвоиры. Вообще-то они иеромонахи. Православные. Но до этого служили в десанте. Один еще и математик по образованию. Такой же чудак, как и ты. Только ты бросил колледж и пошел в криминал, а он окончил и пошел в армию. Вам будет о чем поговорить.
— Ну, — Князев застеснялся, — я надеюсь послушать, а не поговорить. Я простой русский парень, только ищу дорогу к Богу, куда мне говорить-то, мне слушать мудрых людей надо… А зачем четверых-то? Много же. Я ведь не собираюсь бежать.
— Князев, ты — ценное государственное имущество. Запомни это и не указывай мне, как тебя надо беречь. Но если ты задерешь нос, возомнив себя слишком ценным имуществом…
— Понял, — легко согласился Князев. — Я что, я понятливый. Четверо так четверо. Мне же лучше.
— И, кстати, готовься. Заключенный ты, или монах, но образование тебе нужно. Получишь заочно. Полагаю, будет какой-то земной университет, потому что возить тебя с Венеры в другое место затруднительно, а часть экзаменов надо сдавать очно.
— Да я и сам смогу…
— Князев? Ты же сказал, что понятливый. «Сам» — про это ты забудь. Сам ты больше не будешь ничего. Никогда. У тебя гениальные мозги и ноль силы воли. Ты только и ищешь, под чье бы влияние угодить. Поэтому рядом с тобой всегда будут люди, чья задача — следить, чтобы ты был под правильным влиянием. Сам ты сможешь только побыть наедине с Господом.
— Да я чего, — Князев отвел взгляд, — на самом деле правильно. Не умею я жить сам. Вечно меня бесы одолевают.
— Сообразительный. К слову, на Твари тебя ждет любопытный объект. Я нашел еще одного андроида той же серии, что и Федор. Но он последние десять лет был на консервации. Посмотришь, можно ли вернуть его в строй.
На следующее утро мы все стояли в церкви, глядя, как венчают двоих несчастных людей — Гая и Дженни. Я верила, что когда-нибудь у них все будет хорошо. После венчания и праздничного обеда в офицерской столовой мы проводили на Тварь Алистера Торна и Князева. Йен Йоханссон шепнул мне, что у него гора с плеч свалилась: все-таки Князев, пускай сам по себе вменяемый, был обузой. Йен предотвратил две попытки украсть Князева и больше связываться с ним не желал.
А вечером мы погрузились на яхту и отбыли на Землю.

* * *

Военный министр Колин Ронту был сама любезность. Он принял нас с Августом в полуофициальной обстановке — в кабинете, но без свидетелей и чинов. Он предложил нам прекрасный кофе — и я, поскольку уже не была скована медицинскими ограничениями, выпила чашечку. Он рассыпался в похвалах нашему мужеству и профессионализму. Август слушал его явно скептически.
— Мистер Ронту, меня интересует вопрос аренды, — сказал он, дождавшись паузы.
Когда мы улетели с «Абигайль», Август обмолвился, что все-таки не будет требовать с государства компенсации за потраченные деньги. Умней сдать кусок саттангской земли в долгосрочную аренду — под военную базу. Разумеется, сохранив для себя право доступа.
— О, аренда! Конечно. Да. Можете не беспокоиться, вопрос решен положительно. Должен признаться, сложилась неловкая ситуация… вы очень нас всех выручили с этим предложением. Когда вы вылетели, я поставил вопрос в Сенате о дополнительном финансировании, с тем, чтобы компенсировать ваши затраты. Увы, сенаторы меня не поддержали. Им кажется, что Саттанг слишком далеко, он не может играть важную роль в земной внутренней политике… нет-нет, мистер Маккинби, я сам прекрасно понимаю, но попробуйте втолковать это сенаторам! К тому же я не ожидал, что ваша фигура сама по себе вызовет такую негативную реакцию. Конечно, если бы вы не сделали то заявление по Клариону…
— Это было не заявление. Это просто констатация факта.
— Мистер Маккинби, я полностью с вами согласен. Я и сам так думаю. Но это я. А сенаторы…
— А аренду-то одобрили?
— Аренда финансируется по другой статье, на это мне не нужно разрешение Сената. Я места себе не находил, думая, как стану с вами объясняться. И когда вы предложили схему, в которой вы собственник, а государство — арендатор… Конечно, для нас это спасение. В этическом смысле. Очень признателен вам за это решение. Разумеется, ваши условия приняты, они разумны.
— У меня есть еще одно условие. Дополнительное. Вы выдадите мне документы на андроида.
— Что? — министр опешил.
— На базе «Абигайль» был действующий андроид. Не совсем исправный. А в рабочей группе хватало людей, которые, с одной стороны, умелые мастера, а с другой — не думают о последствиях. Андроида починили. Потом в силу обстоятельств его пришлось списать. После чего его восстановили полностью. Уже списанного. Сейчас он на Саттанге, на моей территории.
Колин Ронту помрачнел.
— Мистер Маккинби, ничем не могу вам помочь. Вам придется уничтожить его. Продажа и другая передача андроидов в собственность частным лицам запрещена. Не говоря уже о том, что…
— Вместе с ним я уничтожу всю систему безопасности Земли, — перебил Август. — Транспортная система Чужих, которая обеспечивает наше преимущество в том секторе, состоит из двух частей. Я владею космодромным комплексом и центром управления. Но они практически бесполезны без приводного маяка. Маяк принадлежит индейцам, и отобрать его невозможно. Точнее, можно — ценой оккупации Саттанга. Понимая, что это неразрешимая задача, я использовал андроида. Федор… это андроид, у него есть имя, это нормально… Федор скопировал данные маяка. И с успехом его дублирует. При этом находиться он может где угодно в радиусе трехсот километров от центра управления. Например, он может находиться в самом центре. То есть на моей территории. Он стал вторым приводным маяком. Только мобильным. И на вашем месте я задумался бы. Индейцам верить нельзя. Не потому, что они плохие. Они дикари. К ним придет мошенник, назовется колдуном или пророком, и они выполнят его требования. Если штатный маяк сместить хотя бы на метр, вся система автоматически выключается. Мгновенно. Андроид — решение этой проблемы. И на вашем месте я бы думал не о том, как вынудить меня уничтожить его, а о том, как его легализовать.
— Да, я понимаю. Да. То, что вы говорите, очень важно. Но должно же быть и другое решение проблемы.
— Его нет! Ронту, соберите своих консультантов, своих инженеров и задайте им простой вопрос: кто хоть что-то понимает в технологиях Чужих? Мы столкнулись с устройством, которое обеспечивает нашу безопасность. У нас есть технические средства, позволяющие этим устройством успешно пользоваться. Но вот беда — наш закон запрещает пользование этими средствами! Причем не вообще, не в принципе, а потому что документы оформлены неправильно!
Колин Ронту вскинул обе руки ладонями вперед.
— Хорошо. Хорошо. Должен быть выход. В конце концов, мы оформим его как самодельное устройство, проходящее испытания. Пожалуйста, только не упоминайте нигде, что он андроид. Пусть он будет просто робот. Робот вспомогательного назначения, скажем, связист. Вам ведь это не принципиально?
— Нисколько.
— Вот и замечательно, — Колин Ронту облегченно заулыбался. — С вами чрезвычайно легко договориться. Я что-нибудь придумаю. Какие-то документы, позволяющие вашему андроиду вести работу с транспортным хабом Чужих, у вас будут. Но, конечно, нам понадобятся гарантии.
— Гарантии в него вмонтировали при последней переборке, — сказал Август. — Два мини-заряда в черепной коробке. Само собой, андроид знает. Собственно, он и настоял на этой мере.
— Гм, — только и сказал министр. — Мистер Маккинби, а этот андроид… он как?
— Практически человек. Только очень зажатый, очень скованный.
— Да, понимаю, — Колин Ронту отошел к окну. — Мисс Берг, должен сказать, я чрезвычайно высоко оцениваю работу, которую вы проделали…
— Но есть проблемы?
— Небольшие, — заверил меня министр. — Можно не обращать внимания. Так, мелочи… Миссис Люкассен подала жалобу на ваши действия. Вроде бы вы унижали ее достоинство офицера в присутствии рядовых.
— О как, — я хмыкнула. — Мистер Ронту, есть такой тип женщин, которые считают: если они переспали с мужчиной, то теперь у них есть права на него. Даже более того. Они полагают, что связь с мужчиной возвышает их, и начинают требовать от окружающих подтверждения их нового статуса. В Уставе ничего не сказано о том, что я, выполняя спасательно-поисковую миссию, обязана лизать ноги любовнице одного из спасаемых. Даром что она офицер. А отказ от подобострастия такие женщины считают унижением — ведь я тем самым подвергаю сомнению их самочий статус. Кстати, она лейтенант. А я капитан. Если необходимо, я подам встречный рапорт, но, честно говоря, мне не хочется с этим связываться.
— Я так и понял, что дело именно в мужчине. Мне очень жаль, мисс Берг, что так вышло…
— Бросьте. Конечно, идея, что я помчалась на край света искать кости любимого мужа — очень романтическая. Но вы же не думаете всерьез, что мои мотивы были именно таковы?
— Да, конечно, вы прекрасный специалист и очень рассудительная женщина…
— Я взялась за эту миссию, потому что мне было важно подтвердить свою квалификацию. В первую очередь. Мною двигали карьерные соображения. Да, оглядываясь назад, я понимаю, что отработала грязно, очень грязно. С другой стороны, две группы моих предшественников вообще уничтожены. Второй чрезвычайно важный для меня мотив — безусловно, мне хотелось раскрыть тайну Чужих. Я видела, как устроена база на Дивайне, я понимала, какая это ценность для нашего государства. Я год была нелегалом в Эльдорадо. Это враг, безусловный враг. Мы можем замириться с Куашнарой и даже с Шанхаем. С теми странами у нас нет глубинной вражды, просто непонимание, но крови не желает никто — ни мы, ни они. А вот с Эльдорадо понимание как раз есть. Именно поэтому Эльдорадо наш враг. И его надо нейтрализовать. Транспортные каналы Чужих — наше секретное оружие, которое позволяет одержать убедительную победу. А за пределами войны эти каналы станут основой чрезвычайно эффективной торговой сети. Конечно, мне приятно думать, что я тоже приложила руку к появлению этого нового мира, нового общества.
— У вас очень патриотичные взгляды.
— Иначе я не смогла бы служить.
— Да-да. Конечно. Я сожалею, что мы не сможем вознаградить вас за подвиг…
— Мистер Ронту, я разведчик. Нас награждают посмертно.
Он вежливо посмеялся.
— У вас есть какие-то планы?
— Связанные с армией? Уже никаких. Я беременна, мой ребенок унаследует княжество Сонно, и я намерена посвятить себя его воспитанию.
— О, поздравляю. Мистер Маккинби, — он протянул руку Августу, прощаясь. — Мисс Берг.
— До завтра, мистер Ронту.
— Да, увидимся на приеме. Сначала будет довольно агрессивная официальная часть…
— Уже известно?
— Конечно. Впрочем, у Атани нет другого выхода. Не может же она просто смириться с тем, что вы наворотили. Это было бы недипломатично. Так что выразит возмущение.
— Да, — согласился Август, — было бы странно, если бы она этого не сделала. Мистер Ронту?..
— Я могу вас заверить, что в правительстве вашу идею поддерживают. Целиком, — подчеркнул министр голосом. — Но в Сенате, подозреваю, срежут минимум на треть.
— Ничего. Я знаю, что такое наши сенаторы, поэтому запросил с запасом.
— Слушание назначено на вторник.
— Да, мне уже прислали приглашение.
— До встречи, мистер Маккинби. Завтра.
Мы вышли из кабинета министра. Спустились вниз, сели в машину. Август выглядел довольным.
— У тебя какие-то планы?
— Да, по Клариону. Я говорил тебе, кажется, что запросил разрешение на переселение миллиарда землян — пенсионеров, сирот, инвалидов. Надеюсь, что хотя бы на полмиллиарда Сенат согласится. Кроме того, я просил разрешение на разработку еще двух планет системы Клариона. Конечно, мне поставили кое-какие ограничения, но — разрешили.
— Ах вот оно в чем дело… поэтому тебе и не захотят компенсировать затраты на Саттанге. Ты ж возьмешь свое после переселения.
— На их месте я бы компенсировал. Потому что иначе я возьму свое с транспортного хаба.
— Поражаюсь я твоим мозгам. Не удивлюсь, если ты все просчитал еще когда мы на Дивайн летели.
— Ты ошибаешься. Я начал игру, имея на руках только поводы для шантажа. Для шантажа меня — всеми, кому не лень. На мне висели обременения, которые сами по себе обеспечивали мой проигрыш. Мне надо было вытащить вас, мне надо было легализовать Федора, мне надо было сохранить достоинство…
— И ты все-таки выиграл.
— Чего не сделаешь, когда Родина просит, — ответил Август.
Такого цинизма от него не ожидала даже я.

* * *

Август потребовал, чтобы мы остановились в Пиблс, я не возражала, хотя и чувствовала некоторую неловкость. Семья сделала вид, что никакой размолвки у нас с Августом несколько месяцев назад не случилось, жизнь продолжается. Но относились ко мне уже иначе. Леди Элен утешала меня так, словно я забеременела от Люцифера, а не от Макса. А Скотт-старший представил меня матриарху клана — той самой леди Гвиневере ван ден Берг-Маккинби, она же бабушка Дженнифер.
Я видела ее раньше, три или четыре раза, — издали, в саду. Крошечная старушка гуляла, всегда в сопровождении рослого индейца-слуги. В саду же Скотт и представил меня ей. Леди сидела под тентом в инвалидном кресле и читала.
— Вы уже пили чай? — строго спросила она у меня. — Нет? Превосходно. Составите мне компанию.
Слуга подал чай на двоих — у Скотта нашлись дела, он довольно быстро ушел. Старая леди внимательно ощупала меня веселыми ярко-голубыми глазами и внезапно перешла на «ты».
— Ты не тушуйся, девочка. Мы тезки, я не ослышалась? Я тоже переделала свое имя, уж больно оно громоздкое для меня. Ростом-то я никогда похвастаться не могла. Я много о тебе слышала. Называй меня бабушкой Дженнифер. В конце концов, ты носишь первого моего праправнука.
— Хорошо, бабушка Дженнифер, — я улыбнулась.
— Валери о тебе всегда очень тепло отзывалась. Она просто счастлива, что нового князя родишь именно ты, так мне и сказала. Макс, конечно, порченый, что и говорить. Хотя он настоящий Берг, ни капли от Леверсов не взял. Но порченый. Бергов надо воспитывать как Маккинби, тогда они получаются славными людьми. Нежные они слишком, чуть что, психотравма. Ты за своего малыша не волнуйся, мы тебе поможем. Небось, думаешь, что родишь, мы ребеночка отберем, а тебе позволим играть роль его матушки? Даже не думай. Мы лучше научим тебя быть княгиней. Скотта хлебом не корми, дай кого-нибудь поучить, ему бы школьным учителем стать, — она засмеялась. — Но я не позволю ему слишком уж третировать тебя. Ты не смотри, что я старая. И на кресло это внимания не обращай, я прекрасно без него обхожусь. Нога что-то на погоду ноет… Подвернула лет десять назад, никак не заживет, наверное, надо врача сменить. Но мой хирург настолько забавен, что я все терплю. Как назвать решила?
— Если мальчик — Джулиан, в честь моего отца. Если девочка — Мэри.
— Отличный выбор. Тебе Август говорил о наших планах на княжество? Не волнуйся, что там Макс учинит. В крайнем случае, я по суду восстановлю свои права на него. А твоего малыша назначу наследником. Так что пусть он там женится и плодится, сколько влезет. Я слыхала про его новую жену, она вправду так ужасна?
— Макс уверяет, что она умна и у нее золотое сердце.
— Ну понятно, — бабушка засмеялась. — Значит, она глупа как пробка. Макс из тех закомплексованных мужчин, которые считают: ум женщины в том, чтобы понять, как они хороши. Если женщина видит их недостатки, значит, дура. Ничего, его отзыв можно считать похвалой тебе. Значит, с тобой можно иметь дело. Хотя как по мне, пару глупостей ты совершила. Ничего-ничего, это нормально. Ты еще совсем молоденькая. Женщина, которая не ошибается, производит пугающее впечатление. Хочешь, расскажу тебе, каким получится твой малыш? Он будет Берг, истинный Берг. Финансовый или административный талант, харизма, светлая голова, доброе сердце, которое надо беречь, покуда не окрепнет, ну и склонность к авантюрам, а как же без этого. Мне рассказали про твою семью, вы очень похожи с Бергами, только поспокойней и без амбиций. Я бы сказала, вы такие же, как Торны… Конечно, лоску Слоникам не хватает. Но вам он без надобности был, вы свое дело делали и тому радовались. Сейчас у вас статус изменился, вы тоже изменитесь. Не думаю, что вас можно испортить деньгами. Братца твоего вчера видела. Жену-то его я знаю, пересекались несколько раз на благотворительных вечерах. Славная девочка. Так любит мужа, что на вечерах сидит со мной, развлекает старуху, — леди захихикала. — Братик у тебя хороший. В юности мне такие мужчины очень нравились. Чем-то похож на моего второго мужа. Он, конечно, не на своем месте. Что такое для него чин капитана? Но это ничего. Такие мужчины чем старше, тем лучше. Его время впереди. Пусть опыта наберет побольше. Ты уже думала, какие реформы проведешь на Сонно?
— Нет, — честно сказала я. — Ничего в этом не понимаю.
— Тогда держись меня, девочка, — леди похлопала меня по руке. — Я научу. В конце концов, я мечтала построить там рай. Я же Берг, у меня амбиции всегда будь здоров какие были. Я про княжество знала все. Да, прошла чертова уйма лет, но там ничего не изменилось. Не было там князей, которые хотели бы работать. Даже Макс. Он же Сонно ненавидел всегда. И я могу его понять, он вытянул планету из ямы — и не получил ни одного доброго слова от семьи. Он надорвался на этом. Давай, девочка, рожай, а потом мы с тобой займемся княжеством. Ну что такое, это ведь не планета, а настоящая жемчужина. И она толком не приносит прибыли?! Безобразие. Мы это исправим. А что до всяких тонкостей, так у нас с тобой есть Скотт. Наша задача — показать ему направление и обозначить желаемый результат. А как его добиться, Скотт уже сам придумает. Работать вовсе уж самостоятельно у него фантазии не хватает. Вообще, как ни странно, из всех моих потомков Маккинби фантазия только у детей Элен. Но там Марк постарался, явно. У него-то воображение бурное. Молодец он, что ни говори. Не знаю, чего Скотт на него злится. Хотя мне кажется, он только притворяется, что злится. Ох, что-то я разболталась. Расскажи лучше о себе. Нам непременно надо подружиться покрепче…
Мне казалось, что общение со старой леди ни капельки не утомительно. И насколько я устала, поняла только вечером, когда пошла к себе переодеться к ужину и уснула в ванне. Санта разбудила меня, но вместо ужина я пошла в постель.
А наутро меня пригласил к себе Скотт. Вывалил множество отчетов и планов, и следующие двое суток у меня пухла голова, потому что Август с дедушкой обсуждали реформы на Сонно, и им казалось, что мое присутствие обязательно. Потом я урвала денек, чтобы навестить Мелви Сатис. Они с мужем жили в Эдинбурге. Мелви с завистью глядела на меня и спрашивала себя, но вслух, не пора ли и ей завести ребеночка. А то все прекрасно, но чего-то не хватает.
Только от нее я узнала — ну как обычно! — полное название операции, в которой участвовала. «Аппалачи». Очень смешно, да-да. Операция была очень большой, накрыли, фактически, всю агентуру Эльдорадо у нас, плюс разрушили систему контрабандного снабжения диссиды. Генерал Мимору успел сбежать в Эльдорадо, но его начальник разведки, тот самый Ежи Духанофф, оказался не лыком шит. Ровно через неделю Мимору привезли на базу «Абигайль», спеленутого как младенца. Работали, как сказала Мелви, наши старые диверсанты. Ветераны. Мне сразу жутко захотелось узнать, как себя чувствует Дима Павлов, которого должны были прооперировать. Мелви засмеялась и ответила, что точное местонахождение Дмитрия Павлова неизвестно. Он мог как и командовать диверсионной группой, выкравшей Мимору из Эльдорадо, так и обучать персонал для Хилирского и Саттангского тоннелей. С него станется.
На фоне такой масштабной операции предотвращенный нами переворот на Саттанге казался мелочью. Мелви сказала, что было четыре крупных боя, когда громили пиратские маршруты и базы. Базу на Тору-2 пришлось бомбить, она отказалась от проведения следственных мероприятий, послала на хрен командование и объявила себя суверенной территорией. Тамошние сектанты, похоже, спятили.
Об изменении политической картины говорили мало и осторожно. Вроде бы никто не сомневался, что Куашнара сейчас сменит общий курс в отношениях с Землей. Какие-то загадочные новости доходили из Шанхая. Эльдорадо, похоже, как серьезный противник кончилась, хотя вылазки и теракты еще будут. Но эпоха уже прошла.
Внезапно позвонила Валери ван ден Берг и попросила о встрече. Я пришла. Она извинилась за последнюю нашу ссору, выспросила все-все подробности о моих отношениях с Максом, и только потом пожаловалась. Оказалось, Макс привез Иду на Сонно. По туристической путевке. Валери чуть инсульт не хватил, когда она увидела это убожество, да еще с животом и обручальным кольцом. Тут же помчалась ко мне. На мой рассказ Валери покивала и сказала:
— Ну вот и чудненько. Лучше ничего и придумать нельзя. Родишь, будет нам нормальный князь. Пожалуй, я брошу пить.
Подумала и добавила:
— Делай что хочешь. Но не вздумай снова связываться с Максом! Хватит с меня этого кошмара. Я хочу быть нормальной бабкой нормального внука. Я понимаю, тебе рано или поздно какой-нибудь мужик понадобится. Ну и найди себе нормального. А Макс нам не нужен.
О мужиках мне думать совершенно не хотелось.
Позвонила Серена Говард, в слезах поблагодарила за то, что я нашла могилу Фирса Ситона. Останки уже перевезли в фамильное поместье, захоронили по-человечески. Рассказала, что я теперь кумир у детей, и старший сын мечтал стать разведчиком, но ему объяснили, что поздно спохватился. Он подумал и решил стать инквизитором.
Мы прожили уже две недели в Пиблс, когда приехал Кид Тернер. Август как-то зримо ощетинился, и Василиса вся взъерошилась, глядя на него. Кид напомнил, что мне обещали контракты в хорошие места, и есть приличный выбор, так что если я еще не передумала…
— Передумала, — откровенно сказала я. — Кид, я действительно потеряла квалификацию. Я была лучшей, а стала плохим разведчиком. Похоже, мне проще стать хорошим следователем, чем вернуться в профессию.
— Ну-ну. Не настолько ты плохой разведчик. Хотя, конечно, будь моя воля — я бы посоветовал тебе сменить работу. Ты хороша, это знаешь и замахиваешься на все более и более масштабные задачи. Ты доросла до уровня, когда разведчик становится самостоятельной фигурой. Вот пока ты не замахнулась на задачу, которая тебя убьет, и надо сменить профессию. Самое время. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Ты ведь беременна? Работать в полную силу Маккинби не даст, и тебе станет скучно.
Август даже зубами не скрипнул.
— Тебе когда-то уже обещали стипендию, верно? В нынешних условиях совершенно не имеет смысла учиться в магистратуре по Куашнаре. В Эльдорадо разведчику твоего уровня, даже плохому, тоже делать нечего, там уже все посыпалось. В армейских штабах с работой справятся молодые. С другой стороны, диплом по криминалистике тебе нужен только для престижа, не вижу, зачем тратить время на его получение. Но у нас есть узкий курс. Магистратура. Шанхай. Подумай.
Я поглядела на Августа. Август потирал подбородок.
— А смысл? — спросил он у Кида.
— Там скоро будет интересно.
— Старый император вроде в порядке. Судя по всему, собирается прожить лет двести. Пока он жив, ни-че-го интересного в Шанхае не случится.
— Есть секретные данные. Сверхсекретные. Не буду даже говорить, каких денег они стоили. Об этом даже в Шанхае знает всего восемь человек. Два месяца назад у него был инфаркт. Император оправился. Но месяц назад анализы показали опухоль в мозгу. В общем, ждем.
Август откинулся на спинку кресла.
— Ну ясно. Опухоль начнут лечить, сдаст сердце.
— Именно.
— А мне такую магистратуру?
Кид на миг опешил, потом рассмеялся.
— У тебя деньги кончились, я не понял?
— Понял. Делла, отличный шанс. Причем насколько я понимаю…
— Да. Никаких физических нагрузок. Никаких противопоказаний при беременности. Можно разбить курс на части и растянуть не на полгода, а на полтора. Правда, обучение только очное.
— Ага, а потом кто-нибудь из журналистов напишет, что Август Маккинби учится в магистратуре разведки по линии Шанхая, и о твоих секретных планах тут же догадается половина мира, — возразила я.
— Дел, это мои проблемы, тебе не кажется? — сказал Кид. — Ты-то в любом случае получишь интересную специальность. Август в любом случае получит достаточно знаний, чтобы уверенно работать, скажем, в зоне совместных интересов Куашнары и Шанхая. Лицензию на Куашнару я ему сделаю хоть завтра. В конце концов, император в любом случае умрет.
Я посмотрела на Августа. Он смотрел мне в глаза.
— Тебе хочется за парту, а одному скучно?
— Примерно так.
— Ладно, уболтал. Понятия не имею, на кой мне Шанхай, но хоть будет, о чем поговорить с мастером Вэнем. Кид, как он?
— Да лучше нас с тобой. Превратился в какого-то то ли киборга, то ли андроида, и всем доволен. Они с Павловым два сапога пара. Меряются, у кого железа в теле больше. Павлов, едва его починили, успел смотаться в Эльдорадо — тебе Мелви уже сказала, наверное? — потом собрать команду отморозков и свозить их на Дивайн, где устроил мастер-класс по работе с центром управления… Последнее, что я слышал, — он ударился в религию. В секту ушел.
— Павлов?! — не поверила я.
— Ну вот и я думаю — зачем ему это. Русские говорят, что урезонивать его — это не к ним, им не нужно, он один раз уже устроил политический кризис, а всего-то жениться надумал, в общем, они больше не хотят. Пусть развлекается в другом месте. Пройдоха неисправимый и гиперактивный.
— Политический кризис? Он был скромнее в оценках, — пробормотал Август.
— Да он вообще скромный парень. Не особо любит хвастаться своими то ли подвигами, то ли задвигами. Кстати, подвиги… — Кид вынул из кармана два приглашения. — Держите. Церемония в нашем факультетском зале, построение, награждение, потом, соответственно, небольшой бал, совмещенный с банкетом. Ваше присутствие обязательно.
— Тогда на банкете обязательно присутствие лимонов и острого перца, в идеале хабанеры, — меланхолично ответил Август. — Делла поедает их в промышленных масштабах. И что нас ждет?
— Без понятия. Вас награждает Саттанг, будет царевна Атани Шумова — последний ее выход в качестве официального посла, она сдает дела, Патрик назначил какого-то молодого парня. Возможно, Атани будет с дочерью. Кстати, не знаю, на что рассчитывал Хесс, собираясь посадить ее на трон, Натали — та еще оторва. Вы не слышали, за кого она замуж собралась? За старшего рублевского. У парня в двадцать девять — две Больших и две Малых звезды. Можете себе представить, каков авантюрист. Это Патрик — мямля, а рублевский парень заставил бы Хесса самому себе голову отпилить и еще спасибо сказать. Главное, он уже лыжи навострил в сторону Саттанга. Подальше от папаши. На церемонии тоже будет.
Мы вежливо посмеялись. Кид достал плотный конверт и протянул его Августу:
— Держи. Разрешение на твоего андроида. На год.
— А через год?
— Будешь продлять.
Август не стал распечатывать конверт. Он сидел и ждал продолжения.
— У андроидов довольно быстро формируется псевдоличность, — сказал Кид. — Я навел справки про Федора Доброва. Интересный экземпляр. Я рад, что он сохранился. Но, Август, пойми и меня. Возникла ключевая точка…
— А у тебя в ней никого нет. И Делла не согласится.
— Собственно, андроид стал бы превосходным решением, — подтвердил Кид. — Но я же не могу назначить резидентом робота!
— Поэтому ты хочешь, чтобы информацией тебя снабжал я.
— Естественно, хочу. Ты на моем месте не хотел бы? С Базы как на ладони все транспортные пути в тылу у диссиды.
Август неотрывно глядел на него, и взгляд становился все более и более тяжелым. Ему до смерти надоел шантаж и моральное вымогательство.
— Но я не Сенат и не правительство, — сказал Кид. — Не хочу услуг потому, что я большой начальник, а у тебя масса слабых мест. Все будет взаимовыгодно. Тебе Алистер говорил, что нашелся еще один исправный андроид, на консервации? Его проверили, он в порядке. Кстати, ваш Князев отыскал замечательное решение по программированию андроидов. Будем работать. Так вот, этого второго надо бы отправить на испытания. Лет на десять. Я думаю, что к тебе на Базу.
— И что, его тоже оформят как самодельного робота-связиста?
Кид усмехнулся:
— Зря ты не вскрыл конверт. Тебе выдали разрешение на содержание и использование андроида. С правом на ведение оборонительных действий на территории Базы.
— Тебе удалось меня удивить.
— Август, я неделю назад получил данные. В Шанхае вплотную подошли к созданию андроидов нового поколения. Да, они столкнулись с теми же проблемами, что и мы. И тоже отказались от прямого военного использования. Поэтому сейчас мы собираем отовсюду сохранившиеся экземпляры. Хотя бы частично сохранившиеся. Есть договоренность с КСМ, на Сибири легче обеспечить должный уровень секретности. Работы возобновляются.
— Так.
— Я не говорю о том, какой интерес для нас представляет любая информация о технологиях Чужих. Это и так понятно. Но есть второй момент. Опытная продукция будет производиться частным порядком. По государственному заказу. Ты, кажется, купил две линии у КСМ? Для производства гражданских киборгов? Но не получил еще, верно? Не удивляйся, что одна линия будет… не совсем для киборгов. Если, конечно, тебе это покажется выгодно. Назначение — в первую очередь пилотирование большегрузных транспортов по каналам Чужих, во вторую — работа в условиях, невозможных для человека.
Август покачал головой:
— Кид, прости, мне претит идея штамповать на конвейере людей.
— Почему-то я не сомневался, что ты ответишь именно так. Тогда — альтернативное предложение. Ты ведь еще не бросил коллекционировать красные машинки?
Август уставился почему-то на меня. Кид засмеялся и бросил на стол второй конверт:
— Один человек проболтался мне о твоей тайной мечте: поднять из бункера оригинал машины Ивана Кузнецова. Сказать по правде, мне тоже жуть как интересно, зачем ее так тщательно захоронили. Я не нашел в архивах ровным счетом ничего. Морально готов к тому, что и в машине ничего такого нет, пустышка. Но тебе хочется ее получить. Часть прав у тебя, часть у Криса. Вот тут, — он показал на конверт. — Третья. Тоже твоя. Объединяйтесь, подавайте в суд, не сомневаюсь, что вы выиграете. А будете вы ее поднимать или нет — ваше дело. Лично я не отказался бы потрогать руками настоящую «Локхид Альбатрос Т5 Эволюшен», особенно если она на ходу. Теперь таких не делают…
Август был так потрясен, что ничего не ответил.
Кид поужинал с нами и уехал, чем до глубины души обидел Скотта Маккинби — дедушка-то планировал под стаканчик виски обсудить с ним вечерком мировую политику. А я поглядела на дату церемонии — и решила, что заслужила недельный отдых. Просто отдых. На курорте.
И даже поехала туда.

* * *

Парадная форма, которую я не надевала с армейских времен, оказалась мне точно впору. Я не поверила своим глазам. Но факт: нигде не тянуло, не морщило и не трещало. Китель и брюки сидели как влитые и отлично маскировали мой животик.
Я положила руку на живот. Как странно. Я пока еще не привыкла, что там, глубоко во мне, растет человечек. Мне пока еще было удивительно. Один раз приснилось, что в животе никого нет, и я проснулась с криком. Я уже ждала, когда же он родится. Мальчик. Тесты уверяли, что мальчик. Мой сынишка.
Доктор Оршан, которого я навестила сразу по прилете на Землю, невозмутимо поздравил меня. Сказал, что беременность развивается прекрасно, поводов для госпитализации он не видит, инструкцию по вынашиванию составит через пару дней. Но настаивает на том, чтобы я рожала под его присмотром. Я спросила — как же так, ведь я не долечилась, я бросила пить таблетки, сорвала назначенный курс… Доктор Оршан ответил:
— Делла, если бы от таблеток что-то всерьез зависело, я положил бы вас в клинику. На весь курс. И вы принимали бы лекарства строго под моим контролем. А вы в этом не нуждались. То средство — оно поддерживающее, понимаете меня?
Я спустилась в холл чуть раньше времени и, естественно, захотела скоротать время перед зеркалом. Какое замечательное, огромное зеркало. Точно такое же было в холле у нас на факультете.
Седьмое сентября, осенило меня. Это было седьмого сентября. Нет, я никогда не забывала, что седьмого сентября Военный университет празднует свое открытие. Я забыла другое событие.
Девять лет назад.
Я успела оставить за плечами первые шесть дней занятий и первый университетский роман. Он был таким же ярким, как и мой избранник. Мы познакомились на вечеринке в кафе «Ладья», летом. Его звали Макс, он закончил космический факультет, потом отслужил в армии и теперь был финансовым аналитиком. Больше ничего я о нем не знала. Да и не нужно было. Он сразу сказал, что на Земле в гостях, до середины августа, потом улетит домой. Я знала, что все будет бурно, но недолго. Девчонки с факультета глядели на него такими голодными глазами, что я не упустила случая узнать, каков же мой Макс. И влюбилась по уши. Разумеется, не призналась — я гордая.
Когда он улетел, девчонки пытались поддеть меня притворным сочувствием. Мол, он со всеми так. Ледяное сердце, что попишешь, Берг. Они называли его Бергом — по фамилии. Еще я узнала, что он кумир джедаев, потому что за короткий срок в армии успел прославиться мужеством, и что в универе бывает часто. Но все его романы быстро заканчивались. Берга интересовали новизна и победа. Его захватывал азарт ухаживания и нежного торжества, а потом он уходил. По нему сохли буквально все девчонки Военного, а кое-кто уверял, что не откажет любая во всех Четырех Университетах. О да, я в это верила. Красавец уникальный.
Седьмого сентября — наш праздник. Первый раз юные хоббиты надевают парадную форму, которую несколько ночей подгоняли по фигуре. Мне пришлось корпеть дольше, чем остальным: военная форма шьется на широкие бедра и широкую талию. А я была точеная, как статуэтка. Но я справилась, разумеется.
Я вертелась у того самого, огромного зеркала в фойе факультета, прилаживала беретик на распущенные волосы, когда по стайке девчонок пролетел шепоток: «Берг… Берг приехал… конечно, сегодня же седьмое, ну как джедаи — и без него?.. девочки, первый танец с ним — мой!.. в очередь, сукины дети, в очередь!.. девчат, а давайте распишем его, чтоб всем без обид хватило?.. Дел, ты на Берга сегодня претендуешь?» Я весело ответила — не-а, я танцевать не умею. Это было чистой правдой. Поступая в университет, я совершенно не умела танцевать.
Это был наш факультет, и в фойе собрались хоббиты, никого больше, ребята со старших курсов стали наперебой приглашать меня, обещая прямо на ходу научить танцам, и тут я в зеркальном отражении увидела Макса. Он был самое малое на полголовы выше всех. Такой красивый, аж дух захватывало. В парадной форме джедая, только уже с коммандерскими нашивками. И с маленьким мечом на орденской планке. Ого… Вообще-то наградной меч — это самый настоящий меч, который носят на поясе. Строго говоря, это вообще абордажный палаш, но на такие мелочи никто внимания не обращал. Награжденные офицеры обязаны были носить меч на парадах, а во всех остальных случаях они вешали на нагрудную планку стилизованный меч размером с палец — с акцентированной крестовиной, что делало его похожим на тонкий заостренный книзу крест.
И смотрел меченосный Макс — на меня.
Я как завороженная следила в зеркале за ним. Макс лавировал в толпе, здороваясь и пробираясь ко мне. Кто-то из ребят не заметил его, продолжал уговаривать меня танцевать, а из-за его спины вырос Макс, коротко сказал: «Брысь, я ревнивый». И вокруг сразу образовалось пустое пространство. Макс сделал два шага и оказался за моей спиной. Я не могла оторвать глаз от нашего общего отражения. Макс приобнял меня за талию, с легкой ехидцей уточнил: «Не ждала?» Я ответила: «Разумеется, нет. Ты же сказал, что улетаешь домой». «Я вернулся, — сказал Макс. — Купил домик недалеко отсюда».
Он стоял и словно чего-то ждал. У него было такое строгое, сосредоточенное, заметно побледневшее лицо. И отчаянная решимость во взгляде.
«Выходи за меня замуж».
Я опешила, растерянно улыбнулась, уточнила — в своем ли он уме.
А он с неописуемой грацией опустился передо мной на одно колено.
Меня хватило лишь на самый глупый — но как выяснилось, самый уместный, — вопрос: «Когда?»
«Прямо сейчас», — ответил Макс.
Потом он кружил меня по фойе и целовал на глазах у всех. Я заметила изумленное лицо Кида Тернера, а Макс крикнул ему: «Кид, через двадцать минут в церкви, всех приглашаю!» И мы выбежали наружу, и к церквушке в кампусе бежали со всех ног, потому что до построения оставался час, и надо было успеть обвенчаться. Мы хохотали от счастья, и несмотря на спешку, два раза все-таки остановились — поцеловаться. У церкви уже собрались джедаи, и набегали наши хоббиты, а опоздавшим объясняли, что за собрание — «Берг женится! На хоббитке! Вот прямощаз!». Макс втащил меня в церковь за руку, я раскраснелась и все происходящее казалось сказкой. Я успела только шепнуть ему, чтоб он не удивлялся, у меня имя не совсем так звучит, как я всем представляюсь, а он ответил — знаю, мне уже доложили… Мы стояли перед священником, и я толком не осознавала, что происходит. Меня распирало от счастья. Я не думала, как буду совмещать семью и учебу, а потом и армию. Главное, у нас есть любовь, а все остальное будет.
Тогда-то я и услышала его полное имя — Максимиллиан Альберт ван ден Берг. Я отчаянно покраснела, когда священник сказал: «Офелия Гвиневера Слоник, согласна ли ты…» Я выговорила «да». Макс надел мне обручальное кольцо и очень тихо шепнул: «А вот про Гвиневру мне не доложили». «Гвиневера», — поправила я.
Когда мы вышли — под руку, уже муж и жена, — выстроившиеся перед церковью джедаи дали холостой залп. На территории кампуса такие фокусы запрещались, вообще проносить сюда оружие имели право единицы, но джедаи славились тем, что постоянно нарушали запреты — а мудрые наставники осторожно поощряли в них буйный нрав. Потому что джедаи. Потому что в Космосе от них сплошь и рядом требуется совершить невозможное. Потому что от их отваги и умения находить нестандартные решения часто зависит исход боя. Потому что джедаи не могут жить по общим меркам. И лучший из них — теперь мой муж.
Мы побежали на построение. И какими же воплями взорвались факультеты, когда в конце торжественного обращения ректор добавил: «… поздравим наших товарищей. Только что два замечательных человека, наш выпускник-навигатор, прославившийся героизмом и получивший чин коммандера, всем известный Максимиллиан ван ден Берг, и юная курсантка-разведчица Офелия Слоник, обменялись священными обетами быть вместе в радости и в горе…» Я стояла в первом ряду первокурсников, а Макс — на правом фланге выпускников, точно напротив меня. Мы улыбались друг другу и знали: до конца жизни этот день будет праздником не только университета, но и нашим семейным.
В тот день Макс не танцевал ни с кем. Его вообще не было на танцах — нас отпустили, дав мне три дня увольнительной. На медовый месяц.
Поздно ночью мы лежали в большой кровати в толком не обставленном доме — уже нашем доме. Я только что отправила заявление на смену фамилии. Мы решили, что самое время получше познакомиться друг с другом. Я не знала, сколько может стоить дом в Мадриде, но понимала, что дорого — на Земле нет дешевой недвижимости. Я осторожно упрекнула Макса, не слишком ли он расточителен. Он посмотрел на меня с недоумением и спросил: а что я вообще о нем знаю? Я перечислила. Он широко распахнул синие глазищи и потрясенно спросил — и вот с этим багажом знаний я пошла замуж?! Да, потому что люблю тебя, просто ответила я. Макс сгреб меня в охапку, уткнулся лицом в мои волосы и прошептал: «Делла, любимая, ты необыкновенная… я никогда, никогда не предам тебя…»
А потом он вывел на стену виртуальный монитор, вызвал свое досье и велел: «Читай». Я и прочитала. Мне хватило первой строки — Максимиллиан Альберт ван ден Берг, наследственный князь Сонно…
Господи, я вышла замуж за звездного принца.
Да, я та самая Золушка. Золушка из тактической разведки.
Макс очень торжественно надел мне на палец второе кольцо — перстень княгини Сонно, — накрыл мою кисть ладонью и сжал пальцы.
По выходу на учебу меня пригласил в свой кабинет Кид Тернер. Я еще накануне получила уведомление о смене фамилии, теперь я была Офелия ван ден Берг. Я почти летала от счастья, я безумно любила своего мужа. Кид Тернер расспросил меня, а потом сказал: «Делла, он сложный человек. Очень. К тому же намного старше тебя — на двенадцать лет. Я вижу, что он действительно любит тебя, и хочу верить, что вы будете счастливы. Но запомни: если тебе понадобится помощь или защита — ты всегда найдешь ее у меня».
И кто бы мог подумать, что через восемь месяцев, всего восемь месяцев я буду сидеть в том же кабинете, с мертвой душой, и говорить: «Мистер Тернер, я подала на развод. Пожалуйста, не давайте Максу пропуск для встреч со мной. Я не могу его видеть»…
Наши обеты распались. Мы не смогли прожить всю жизнь в радости и в горе.
Кончилась даже любовь.
А сейчас я стояла перед таким же зеркалом в другом, но тоже земном доме. На моем кителе мягко блестели капитанские нашивки, а на орденской планке — две малых Звезды. Я уже не сияла той наивной юностью, которая ослепила Макса девять лет назад. И ждала, когда за мной зайдет совсем другой звездный принц. С которым нет никакой любви, вот и хорошо, зато есть крепкая дружба. И пусть он не носит джедайский китель — у него есть килт.
Август явился точно вовремя и застал меня за излюбленным занятием беременных: положив руку на живот, я прислушивалась к тому, что происходит внутри. У него сразу переменилось лицо, став заинтересованно-смущенным.
— Шевелится? — уточнил он.
— Да ты что, рано еще.
— Я у доктора Оршана спросил, когда что. Он сказал, что уже может быть.
Я тихо улыбнулась. Август вел себя очень смешно. Он даже ходил к моему врачу с дурацкими вопросами на тему «ну и что мне теперь делать?» Погладила живот: там, в тепле и в темноте, растет человек. Покосилась на Августа и не смогла удержаться:
— А тебе не дам погладить! Гладить можно только отцам, в крайнем случае — законным мужьям. Вот женись, делай своего — и гладь сколько влезет, а этот — мой!
Август покраснел, кашлянул в кулак и отвернулся.
— Так заметно, да?
Я открыла рот — и закрыла.
— Я спросил у доктора Оршана — это вообще нормально, что мне интересно, как оно… словом, рассудком я все понимаю, что это неправильно… он сказал, что это часто бывает. Многие мужчины испытывают… я даже не знаю, это не любопытство… Он говорит, что вид беременной женщины вызывает инстинктивные реакции у любого психически здорового мужчины. Защищать, оберегать… Так задумала природа. В природе ведь самцы не всегда кормили именно своих детей, и, чтобы не терять потомство, природа так устроила, что мужчина реагирует на феромоны любой беременной, с которой живет в одной конуре… — Август нервно зевнул и сказал: — Вот черт.
— Ты просто подозреваешь, что тебя обманули, никакой аист не приносил тебя в клювике, а на самом деле ты вырос в животе у своей мамы, — сказала я уверенно, едва сдерживая смех.
Август не знал, куда провалиться.
— Что, действительно надо? — спросила я провокационным тоном.
— Наверное, да, — ответил он честно.
— Но для тебя же это сложно.
— Сам не знаю, что со мной происходит. Почему-то я больше не боюсь этого. Мне даже хочется… ну не знаю, испытать, что вообще чувствуешь при этом…
— Ладно. Разрешаю. Пользуйся, пока я добрая, Августу было очень неловко. Он чувствовал себя извращенцем. Но и отказаться не мог. А я улыбалась, потому что наслаждалась этой невинной властью над большим и сильным мужчиной. Он встал за моей спиной, сзади просунул руку, обнимая меня за талию, и очень осторожно положил ладонь на живот. Положил и слегка погладил.
Почему-то у меня оборвалось сердце. А следом что-то произошло, заметно ниже сердца, у меня перехватило дыхание, я испугалась, невольно прижала ладонь Августа к себе… второй раз… И все стихло.
— Почувствовала? — почему-то спросил Август у меня.
Как будто я могла не почувствовать! Это ж у меня в животе происходило, а не у него!
— Он… он меня узнал! Я знаю, это было как приветствие, он хочет играть со мной! Он нас слышит и все понимает!
— Август, это еще даже не настоящий ребенок. Он ничего не понимает.
— Это ты не понимаешь, — убежденно сказал Август. — А я уверен.
Мы не шевелились. И смотрели в глаза отражениям друг друга. Я холодела, помня, где и у кого видела уже это строгое выражение лица, эти широко раскрытые глаза, эту отчаянную решимость…
И я отчетливо поняла, что именно Август сейчас скажет.
— Август, даже слушать не хочу! — прошипела я.
— Что?
Он вздрогнул.
— Я даже слушать не хочу, чтоб идти за тебя замуж, пока ты не сменишь прическу! Твоя фобия испарилась, зато мои вкусы остались! И меня бесит твоя прилизанная голова!
Он удивился. Наваждение сошло так же мгновенно, как и наползло. Я уже не понимала, с чего мне померещилось, будто сейчас произойдет объяснение с соответствующими планами на будущее. Август был совершенно обычным, совершенно нормальным и адекватным. Он осторожно убрал руки от меня, но не отодвинулся.
— Я сказала это исключительно на всякий случай, — твердо, надеясь, что Август купится на мою уверенность и не распознает, что я оправдываюсь, произнесла я. — Потому что у тебя бывают разные капризы. А ты считаешь, что если каприз не противоречит закону, то он вполне невинный и допустимый. Я не знаю, какой каприз может тебя посетить через пять минут. Может, тебя на почве умиления пробьет на куда большие глупости, чем погладить мой живот. Поэтому на всякий случай — предупреждаю. Пока у тебя вот эта дурацкая, болванная прическа — я даже слушать не буду.
Август отошел на шаг назад и смотрел на меня как на дуру.
— Делла, — проговорил он, — мне нравится моя прическа, и жениться я в обозримом будущем не собираюсь. Да, у меня бывают капризы. Да, у тебя деликатные обстоятельства, и ты многое воспринимаешь иначе. Спишем это на недоразумение и шутку, которую я не понял. Но, тоже на всякий случай, потому что я не знаю, как ты поймешь и истолкуешь мои невинные капризы… Пока ты работаешь на меня, интимные отношения между нами невозможны. Вне зависимости от моей прически.
Срезал. Уел. Теперь уже смущалась и покашливала в кулак я.
— Извини, — сказала я покаянно. — Накатило что-то.
— Понимаю. На меня на Саттанге накатило еще сильнее.
— А с тобой что было?
— Неважно. Быстро прошло. Я потом удивлялся — что это со мной? Ты готова?
— Да.
Мы сели в машину и покатили в сторону аэропорта.
— Ты права, — внезапно сказал Август. — Я действительно подозреваю, что появился на свет именно таким образом.

* * *

Маккинби не знал, какое место в его жизни занимает Арканзас. Да никакого, если разобраться. Здесь была родина Деллы. Дом, в котором она росла, ее семья. И только. Делла попросила его заехать сюда на три дня, по пути на Таниру, — Маккинби согласился.
Он не жалел о потерянном времени. Наверное, все еще привыкал к себе, новому. Его фобия так и не вернулась. А просто Маккинби все понял. В детстве все дети строят себе берложки из постели, прячутся и оттуда наблюдают за миром. И мальчик Джулиан просто прятался в животе. Там была его берложка. Он был в тепле и безопасности и мог себе позволить играть с внешним миром. Он и играл. Маккинби умом понимал, что Делла права, нет там еще ни осознания, ни разума. Но не верил. Мальчик Джулиан совершенно точно чувствовал присутствие Маккинби, реагировал на него, пытался дружить. И Маккинби отвечал ему. И Делле. И себе.
Маккинби нравились новые отношения. Оказалось, мальчик Джулиан и был тем фактором, который все стабилизировал. Делле была к лицу ее беременность, и Маккинби чрезвычайно дорожил особенной доверительностью, которая возникла между ними. Доверительность, в которой их было уже трое. Он помнил еще, как было тяжело в первые минуты, как ему показалось, что мир рухнул и ничего не исправишь. А сейчас ловил себя на мысли, что считает мальчика Джулиана своим.
Он стоял на высоком чердаке двухэтажного дома. Слоники жили по-арканзасски, их особняк не выделялся среди принятой здесь архитектуры — длинные, но приземистые дома, надежные, добротные, в которых жило по нескольку поколений сразу. Делла пошла на чердак искать семейный архив, который, естественно, существовал в нескольких частях и был разбросан повсюду. Ей казалось, что в документах семьи должен отыскаться хотя бы намек — чем так важна машина Ивана Кузнецова. Маккинби не отговаривал ее, но для себя все решил: машину он поднимет. Просто так. Потому что красная «тэ-пять эво» машина его мечты. Но до этого было еще далеко. А пока Делла проверяла старые коробки, Маккинби просто стоял. Любовался пылинками, пляшущими в солнечном луче.
— Ой, — сказала Делла, открыв следующую коробку.
Эту прочную, коричневую коробку Маккинби заметил сразу. В ней не могло быть архива — в ней хранилась одна детская тайна Деллы.
Она сняла крышку и вынула метровую куклу. Очень дорогую. В длинном, до пят, розовом кружевном платье. С каштаново-рыжими волосами до колен. Кукла раскрыла глаза и улыбнулась Делле. Делла переменилась в лице, осторожно прижала к себе игрушку.
— Пойдем, — сказала она и направилась к лестнице.
Маккинби не возражал. Делла привела его в свою комнату. В свою детскую комнату, где на комоде сидели принц, принцесса и трое их пупсиков, а рядом стояла белая лошадка. Маккинби помнил эту историю.
Делла усадила куклу у зеркала. Тщательно подогнула ей ноги, свила волосы в жгут и перебросила вперед. Расправила платьице.
— Сейчас, — сказала она и вышла из комнаты.
Она вернулась с большим плюшевым щенком. Усадила его рядом с куклой.
— Вот так. У нее есть собака, которая будет охранять.
Делла улыбалась, только в глазах стыла боль.
— Наверное, я ношу не сына, а дочку. Раз мне захотелось играть в куклы, — пошутила она.
Ты не для куклы собаку принесла, подумал Маккинби. Это себя ты защищаешь, а не ее. Ту наивную девочку, не выносящую зла, какой ты была и осталась.
— Мне нужно съездить в город, — сказал Маккинби.
— Возьми машину, — посоветовала Делла. — С такси здесь беда.
Маккинби не хотел думать, зачем все это делает. Он просто поехал в город, в самый дорогой магазин игрушек. Долго ходил между витринами, пока не увидел то, что надо, — парня в милитари. Того же типа, что и кукла с чердака, только нового. Купил. Зашел в отдел украшений. А неплохой ассортимент для маленькой колонии. На Арканзасе проживало всего-то девять миллионов человек. Но жили хорошо, если верить тому, что среди кукольных украшений были даже серебряные и золотые. В принципе, это удобно — маленькие девочки могут сами носить эти цепочки, браслетики и колечки, а могут подарить любимой кукле. Маккинби выбрал колечко с искусственным бриллиантом и скромную, повседневную диадему. Вышел на улицу, сложил покупки в машину. Застыл. Напротив был ювелирный салон. Ладно, сказал он себе, когда-то нужно делать первый шаг. И пошел в салон.
Выбор показался ему скудным. Товаров достаточно, но ничего подходящего. Он ходил, рассматривал украшения, в которых блеска было много, а вкуса мало. За ним молча следил консультант. Взгляд Маккинби зацепился за комплект — золото, жемчуг, бриллианты. Колье и серьги. Очень скромный комплект. Но он был стильным. И на нем не было метки с ценой и данными о производителе. Маккинби поманил консультанта.
— Этот комплект наша витрина, если можно так выразиться, — сказал консультант. — Два года назад отец, он владелец салона, привез его с Земли. Авторская работа. Мы надеялись, что кто-то из жен наших богатеев клюнет. He-а. Даже не увидели. Штука недешевая, но отец не стал возвращать ее. Сказал, пусть будет нашей рекламой. В том духе, что можем достать и такое, если надо.
— Оно продается или нет?
— Ну, вообще-то продается, конечно.
— Хорошо. Упакуйте. Без финтифлюшек.
— Так у него своя коробка есть. В которой он и приехал. Просто белая коробка, без всего. Обтянутая шелком. А могу положить в деревянную, если хотите.
— В свою, пожалуйста.
Маккинби вернулся через полтора часа. Делла сидела на веранде с матерью. Увидела его с пакетами, удивилась.
— Пойдем, — сказал ей Маккинби.
Они поднялись в ее комнату. Маккинби поставил парня в милитари за спиной найденной на чердаке куклы. Аккуратно пристроил диадему на пышную прическу. И надел маленькое колечко на нужный палец.
Кукла тихо и безмятежно улыбалась.
— Это ее телохранитель, — сказал Маккинби, показав на парня.
— Не муж?
— Нет. Муж дома, с детьми сидит. Или еще чем занят. А она поехала в гости к подружке-принцессе. Взяла любимую собаку и телохранителя — и поехала. Нельзя же принцессе без охраны и любимой собаки.
— Я не думаю, что она принцесса. Она обычная девочка.
— Но обычные девочки иногда выходят за принцев и становятся принцессами.
Делла отвернулась к окну. Маккинби подумал, что зря он так.
— Спасибо, — сдавленно сказала Делла.
Маккинби понял, что просто не может отдать ей подарок. Не может и все.
Они спустились вниз, на веранду. Маккинби улучил момент и тихонько протянул белую коробочку ее матери:
— Миссис Слоник, могу я попросить вас? Положите это в комнату Деллы. На видное место. Но так, чтоб она не поняла, от кого это.
Мать Деллы посмотрела на него мудрыми глазами и ничего не сказала.
К ужину Делла вышла с новыми сережками. И Маккинби решил, что угадал: они были очень к лицу ей.
Хотя и слишком скромны для принцессы.

* * *

Фомичев успел лечь, когда в дверь постучали. Он растерялся, потому что забыл, что надо делать сначала — открыть или сообщить своим «экскурсоводам». Его предупредили, что в столице Великой Китайской империи надо быть очень, очень осторожным.
Стук повторился. Фомичеву стало не по себе. Ладно, решил он, лучше прослыть глупым, чем шпионом. И позвонил Ли Чану.
— Добрый вечер, прошу прощения, — торопливо сказал он. — Простите, я не знаю, как лучше поступить. Кто-то стучит в мою дверь, а я не жду гостей. Не могли бы вы проверить, с какой целью и кто хочет увидеть меня? Я понимаю, что это может оказаться сотрудник отеля…
— Ни в коем случае не открывайте, — прошелестел Ли Чан. — Мы разберемся.
Фомичев снова лег. Вроде все правильно сделал. В конце концов, если к нему пришел кто-то недозволенный, лучше с ним не связываться. Да, гражданские свободы и права всех людей — это здорово, и возможно, за дверью мнется с ноги на ногу какой-нибудь несчастный, которого завтра могут арестовать, и у него единственный выход — бежать из страны. Может быть, он хотел попросить о помощи. Может быть, он хотел передать что-нибудь родственникам, оставшимся за кордоном. Но Фомичев — просто турист. Он не может и не должен вмешиваться во внутренние дела Шанхая. Наконец, он просто ничем помочь не в состоянии. Если человек такой дурак, что не понимает очевидного, то связываться с ним — себе дороже. Дурак погубит и себя, и всех, кто ему сочувствует.
Звякнул браслет. Фомичев, холодея, ответил на вызов Ли Чана.
— Мистер Фомичев, вам придется открыть дверь, — сообщил тот уже другим, казенно-холодным голосом.
Ну вот. Началось. Сейчас выяснится, что в номер подкинули запрещенную гадость, вроде комикса, чья единственная ценность — ему пятьсот лет. Или пакетика с наркотиком. Или коллекционный металлический доллар.
Открыть, конечно, пришлось.
За дверью стояли Ли Чан и двое незнакомых китайцев в форме. Незнакомцы, даже и не подумав представиться, бесцеремонно вошли в номер, огляделись.
— Вы должны одеться прилично и проследовать с товарищами, — сообщил Ли Чан. — Не стоит разговаривать с ними, они не знают федерального.
— Но… — Фомичев растерялся. — Вы-то можете сказать, в чем дело? Меня в чем-то обвиняют? Честное слово…
— Вы все узнаете на месте. Там будет переводчик.
Ли Чан повернулся и очень бодро ушел.
Два незнакомых китайца синхронно взяли стулья и уселись по обе стороны двери. Сели — и уставились на Фомичева, не мигая.
— Прилично, прилично, — бормотал Фомичев, одеваясь. — Я всегда одет прилично. Что он вообще хотел этим сказать? Ну хорошо, я могу одеться строго. А могу в самое дорогое, что есть. Вот как лучше-то? Еще и ушел.
Решил, что лучше строго. Оделся, тщательно причесался, вышел к китайцам.
— Я готов, — и показал на себя руками, мол, вот он я, берите.
Китайцы поняли правильно. Оба вскочили, один вышел в коридор, другой остался. Фомичев тоже вышел. За ним последовал и другой китаец, причем еще тщательно прикрыл за собой дверь. Фомичев сделал было шаг к лифту, но второй китаец коснулся его рукава и что-то строго сказал. Фомичев не понял. Китаец постучал пальцем по замку.
— Ах! Я не запер дверь, да. Подумал, что это не нужно, вы же опечатывать будете… Ну хорошо, я запру.
Он набрал код запрета доступа, хотел убрать карточку в карман. Китаец протянул ладонь. Фомичев положил карточку ему на руку. Китаец спрятал ее.
У лифта их ожидали еще двое. Какие же они все одинаковые, думал Фомичев, стоя в лифте между четырьмя китайцами.
В холле было людно, но жутковато тихо. Здесь ждали четверо в камуфляже, с винтовками, и еще человек десять таких же, какие сопровождали Фомичева. Стараясь никого не разглядывать, Фомичев делал лишь то, что ему показывали жестами.
Первыми на улицу выскочили вооруженные. И тут же навели стволы по крышам. Ничего себе… Ко входу подкатило аж шесть машин. Все черные. Фомичева подвели к лимузину, открыли дверцу, показали на задний диван. Он сел. Его попросили подвинуться. Он подвинулся на середину. С двух сторон уселись два китайца, еще двое — напротив, и один — к водителю. Фомичев еще успел увидеть, как все остальные попрыгали по машинам сопровождения, в замыкающей открылся люк, из него высунулся парень с пулеметом. И кортеж двинулся.
В салоне поднялась перегородка между передним рядом и пассажирскими сиденьями. Перегородка тут же потемнела до полной утраты прозрачности, то же самое произошло и с окнами. Фомичев больше не мог видеть, куда его везут. Включился мягкий свет. Китаец напротив достал сигареты, спички и освежитель дыхания, предложил Фомичеву. Тот сделал отрицательный жест, не курю, мол. Китаец неожиданно улыбнулся. Жутко у него получилось — при полностью неподвижной верхней части лица резко растянулись губы. Через секунду он открыл бар, предложил сразу вино и чашку с чаем. Вот чай — это было хорошо. На чай Фомичев согласился. Китайцы улыбнулись все сразу.
В тяжелом, неживом молчании прошло около получаса. За это время машина ни разу не замедлила ход. Фомичев начал уставать и думать, что после чая неплохо бы выпить чего-нибудь крепкого, потому что ресурсы самообладания истощались. Но тут машина остановилась. Вернулась прозрачность стекол. Они приехали в подземный гараж или нечто в этом роде. Фомичева выпустили наружу, выстроились вокруг него и повели.
В соседнем зале их встречала другая команда. Все встали, обменялись приветствиями и рапортами. Потом старший офицер встречающих сказал:
— Здравствуйте, мистер Фомичев. Я Ли Чан, буду переводить для вас.
Что ж у них тут — много Ли Чанов, и все переводчики? Или это псевдоним? Или должность?
— Здравствуйте, товарищ Ли Чан. Я очень рад.
— С вами хорошо обращались? Есть жалобы?
— Нет, никаких жалоб.
— Вам нельзя иметь при себе никаких записывающих устройств и устройств, похожих на записывающие. Только личный чип без сопряженного браслета. Вам необходимо сдать все такие устройства, которые вы имеете при себе.
Фомичев подчинился. Ли Чан протянул ему коробку, в которую он сложил все, что могло бы выглядеть подозрительно. Туда же офицер сопровождения положил его карточку от номера в отеле. Ли Чан закрыл коробку, опломбировал ее и передал помощнику.
— Прошу вас, мистер Фомичев, следуйте за мной.
Фомичев не задавал вопросов. Где он, зачем он — спрашивать бесполезно. Это Шанхай, здесь не скажут.
Ли Чан привел его к дверям, перед которыми стояли два офицера. Короткий обмен приветствиями, один из офицеров зашел в помещение, доложил, получил ответ и пропустил Фомичева. За ним вошел и Ли Чан. Остальные выстроились снаружи и замерли в ожидании.
Помещение оказалось то ли небольшим залом, то ли большим кабинетом. Окна, закрытые жалюзи. Умело подобранные и развешанные по стенам китайские гравюры — единственный элемент национального декора. Большой стол, просто письменный стол, за которым сидел мужчина лет тридцати пяти или сорока на вид, с гладко зачесанными назад черными волосами. У него было довольно живое для китайского офицера лицо и внимательные глаза. Повседневная форма, вроде полковничья. За его стулом у стены замерли двое.
Полковник жестом показал Ли Чану на стулья.
— Мистер Фомичев, вот стулья, — сказал Ли Чан, — пожалуйста, напротив стола.
Ну что ж, для следователя полковник выглядит обнадеживающе. Не робот, и то хлеб.
Полковник произнес несколько коротких фраз.
— Мистер Фомичев, — перевел Ли Чан, — вы исследовали Саттангскую аномалию. Расскажите, пожалуйста, что она собой представляет.
Неожиданно. Фомичев собрался с мыслями, прикинул, что знания физики у полковника скорей всего ограничиваются общим образованием — в Шанхае есть свои университеты, но вряд ли для военных читают специализированные курсы. Стараясь обходиться без сложных фраз, он рассказал, что такое аномалия, какие бывают виды аномалий, в чем особенность Саттангской, в чем ее родство с Хилирской. Изложил три основные версии, существующие на сегодняшний день. Сказал, что сам придерживается версии о том, что аномалия полностью искусственная, созданная иной цивилизацией.
Полковник заинтересовался.
— Расскажите про Чужих, — сказал Ли Чан. — Какие они? Они сильно отличаются от людей?
— Это однозначно гуманоидная цивилизация. Нет никаких данных о том, что они происходят из нашей Галактики. Один из тоннелей Саттангской аномалии ведет за пределы галактики. На Саттанге ведутся активные работы, там было жилое поселение Чужих. Недавно обнаружили саркофаг с телами шестерых представителей этой цивилизации. Пятеро мужчин и женщина. Останки превосходно сохранились, можно легко реконструировать внешность. На мой взгляд, не столь уж она и чужеродная. В галактике, кроме людей, еще два вида разумных, и те же орки отличаются от человека куда сильнее. Некоторые горячие головы предлагают клонировать Чужих, благо, клетки в первом приближении сохранны. Я бы не стал этого делать.
— Почему? Да, я понимаю, этическая компонента. Но ведь так можно было бы возобновить цивилизацию.
— Дело не в этике. Этичным было бы, как вы верно подметили, возобновить цивилизацию. Дело в том, что нам неизвестно, от чего они погибли. Но не от старости точно. Больше всего похоже на болезнь. Причем очень заразную. Вместе с клеточным материалом мы можем разбудить инфекцию, не потерявшую силу за счет хранения тел в саркофаге.
— Мистер Фомичев, были сведения, будто нашелся некий математик, который сумел разобраться в логике Чужих и понять, как устроены их мыслящие станции.
Тут Фомичев напрягся. Полковник тут же уточнил:
— Нам не нужен ваш математик. Поверьте, у нас свои не хуже. Интересует безопасность пользования станциями Чужих.
— Тут есть два разных аспекта. В принципе, все эксперименты показали безопасность. Системы Чужих настроены на защиту и сохранение живого, вне зависимости от наличия разума. Хилирский тоннель сейчас проходят, закрепив на внешней обшивке скафандр с посаженной в него кошкой. Кошки путешествие хорошо переносят, есть уже опытные астронавтки. В принципе, особой нужды в этом нет, это средство дополнительной безопасности. Но что касается освоения нами чуждой техники… Увы. Поверхностное знакомство далось легко, но и только. Нам доступны только самые примитивные функции. Математик… это было чересчур самонадеянное заявление с его стороны. Логика Чужих только кажется похожей. Мы нашли несколько кнопок и научились с их помощью производить определенные действия. Но этих кнопок — сотни, если не тысячи. Мы сейчас находимся в положении подопытной обезьяны, которая знает, что если нажать рычаг, из ящика выскочит банан. Ей кажется, что система понятна. Так и мы. Мы даже не можем увидеть эту систему. В силу разных причин. У Чужих органы чувств были устроены иначе и, соответственно, иначе функционировали. Сначала думали, что это касается лишь зрения. Сейчас есть мнение, что у них не было слуха в нашем понимании. А все это означает, что их ход мысли определялся другим набором факторов, и, соответственно, как-то просчитать его обычному человеку крайне затруднительно.
— Говоря об обычном человеке, вы имеете в виду человека полноценного по здоровью?
— Да.
— Ход мысли слепых или глухих ничем не отличается от нашего.
— Мы об этом не знаем. Наши люди с ограниченными возможностями воспитываются в среде здоровых людей и подстраиваются под их менталитет. Даже если они растут в специальных приютах. В приютах их адаптируют — то есть приучают мыслить как мы. Мы не знаем, как мыслила бы цивилизация слепых или глухонемых. Когда мы думаем об этом, нас охватывает чувство легкой жути — потому что мы понимаем: такая цивилизация была бы принципиально иной. У слепой цивилизации, например, не было бы письменности и искусства. И чтобы создать инженерные сооружения, им пришлось бы развить неожиданные способности. Глухонемым проще. Но ведь звук мы воспринимаем не только ушами, но и всем телом. Какова была бы цивилизация со слышащей кожей, например? Но, конечно, все, что мы уже знаем о Чужих — все, о чем мы думаем, будто знаем, — это не более чем первые впечатления. Они могут быть ошибочными. Потребуется очень много лет сосредоточенной работы, прежде чем мы действительно что-то поймем и узнаем.
Полковник подался вперед, поставил локти на стол и сплел пальцы.
— Сколько времени вам необходимо, чтобы подготовить лекцию для высших чинов императорской армии? — спросил он на прекрасном федеральном, куда лучше, чем у Ли Чана.
— Сутки, — сказал Фомичев, не успев даже подумать.
— Возьмите Ли Чана, он подберет вам необходимое оборудование. Время лекции три часа. Час — ответы на вопросы. Слушатели владеют федеральным языком на достаточном уровне. Идите.
— Спасибо, товарищ полковник, — зачем-то сказал Фомичев.
Почему-то тот рассмеялся. Не улыбнулся механически, а совершенно открыто рассмеялся.
В отличие от Ли Чана, который просто позеленел.

* * *

Фомичев уже привык, что за ним ходит молчаливая свита, от одного вида которой прохожие пытаются упасть в обморок. Похоже на то, что конвой был скорей почетным, хотя никаких сомнений, что он справился бы с любой боевой задачей. Два Ли Чана даже позволили Фомичеву побеседовать с избранными офицерами. Те оказались военными инженерами, и Фомичев получил примерное представление об уровне подготовки аудитории. Что ж, бывало и хуже. Он предпочел бы школьников, конечно. Фраза про школьников, совершенно шутливая, отчего-то взволновала Ли Чанов, они полчаса бегали куда-то и совещались, а потом объявили Фомичеву, что ему дадут другой зал, побольше, потому что будут и школьники.
Он не беспокоился до тех пор, пока не увидел свою аудиторию. Огромный зал, в красных тонах, битком забитый немыми истуканами. Истуканы были двух типоразмеров: взрослый мужчина и мальчик примерно двенадцати лет. Взрослые в парадной военной форме, мальчики — в парадной школьной, удивительно напоминавшей военную, с красными косынками вместо галстуков.
Фомичев вышел на трибуну, Ли Чан что-то сказал залу. Истуканы разом вскочили, поклонились и сели.
Три часа Фомичев говорил, а в зале была гробовая тишина. Ни вздоха, ни смешка, хотя иногда он шутил. Даже в туалет никто не выходил. Через три часа, по окончании основной части, Ли Чан передал Фомичеву список вопросов. Вопросы были хорошими, но Фомичев сомневался, что их задавали из зала. Впрочем, это уже не столь важно. Ответил.
Аудитория сидела.
Фомичев похвалил зал, сказав, что давно не видел таких внимательных, воспитанных и корректных слушателей, что он получил удовольствие от выступления (соврал немного, ну да не беда). Ли Чан пролаял несколько фраз. Зал внезапно вскочил на ноги и взорвался аплодисментами. Причем лица у всех просто сияли от восторга.
Ли Чан проводил Фомичева в маленькую комнатку за кулисами. Очень красивая китаянка — но в форме лейтенанта — разливала чай.
— Вам надо немного отдохнуть, — сказал Ли Чан.
— А что, я сейчас не в отель?
— Вас приглашает Товарищ Полковник. Боюсь, что отклонить приглашение невозможно.
— Да зачем же отклонять, он приятный человек… — Фомичев осекся, заметив, как окаменело лицо Ли Чана. — Послушайте, я ведь ничего не знаю о политическом устройстве Великой Китайской империи. Я надеялся, что мои сопровождающие будут исправлять мои ошибки в поведении и помогут мне вести себя тактично. Но мне никто не сказал, кто этот человек.
— И не скажет, — очень грустно согласился Ли Чан.
— Но как мне вести себя с ним?!
— Уважительно и почтительно.
— А что непочтительного в обращении по званию? Ведь он носит погоны полковника. Нет?
— Да, носит, — односложно ответил Ли Чан и больше ничего не сказал.
В лимузине на этот раз не затемняли окна. Необходимости не было: машина весь путь проделала в тоннеле. Похоже, тоннель был секретным правительственным, потому что ни встречных, ни попутных машин там не было за все четверть часа пути. Маршрут завершился в знакомом уже гараже, откуда Фомичева проводили в тот же самый кабинет с китайскими гравюрами на стенах.
Обстановка немного изменилась. Если в первый раз она была предельно аскетичной — стол, два стула, — то сегодня добавился еще и гостевой столик с удобными, хотя и лаконичными креслицами. Креслиц было два.
Товарищ Полковник вышел навстречу Фомичеву и поздоровался с ним за руку.
— Прошу, — он показал на столик. — Сейчас подадут чай. Надеюсь, такого чая вы еще не пробовали. И вряд ли попробуете где-либо, кроме моего дома.
Фомичев на всякий случай выждал, чтобы хозяин сел первым. Явилась пожилая китаянка в белой рубахе и свободных брюках, сервировала стол и удалилась. Товарищ Полковник налил в чашку черного фарфора напиток из чайника, подал Фомичеву. Тот попробовал.
— Даже не знаю, с чем это можно сравнить.
— Вот! Я говорил вам. Это лучший чай во Вселенной. Секрет моей семьи на протяжении двух тысяч лет. Насчет двух тысяч я сам не верю, благо, историю Китая отлично помню, не могло сохраниться никаких древних семейных секретов при коммунистах… но это не очень важно. Сюда этот сорт точно привезли мои предки. У меня есть древняя фотография: чахлый чайный кустик в большом горшке, который стоял в кают-компании корабля. Кустов было десять. Девять в корабельной оранжерее, сильные и мощные, и один — хилый. Его пожалели и держали как комнатный цветок. И что бы вы думали? Те девять кустов погибли. Выжил только тот, хилый.
— Наверное, его больше любили и жалели. Растения очень чутки к человеческой любви.
— Я согласен с вами.
— Простите, Товарищ Полковник. У меня возникла небольшая проблема.
Тот приподнял брови.
— Разве? И ваша свита не сумела ее решить? Ай-ай-ай.
— К сожалению. Я спросил у ваших офицеров, как к вам обращаться, поскольку я, видимо, был бестактен. Они не смогли ответить на мой вопрос.
— А, понимаю, — Товарищ Полковник ничуть не огорчился. — Видите ли, по протоколу нашей встречи я не имею права называть свое имя. Я вообще-то могу назначать только официальные встречи. А частные свидания вынужден проводить строго инкогнито. Ничего не попишешь, таков порядок. А чем вам не нравится псевдоним «Товарищ Полковник»? Вы ведь сами придумали его.
— Но ваши подчиненные пугаются.
— Да им так положено, вот и пугаются. Не придавайте значения. Вы голодны?
— Нет, я после выступлений не могу есть.
— Тогда вам пришлют ужин в отель. Не бойтесь, это настоящая китайская еда, а не то, чем вас могут угостить в ресторане. Этим вы не отравитесь точно. У китайской современной элиты слабый желудок — наследственность, да, — поэтому то, что не вредит нашим генералам и чиновникам, вам не повредит тем более.
Фомичев вежливо посмеялся. Очень вежливо. Потому что ему было холодно даже думать, кем может оказаться этот приятный молодой человек.
— Мне очень понравилась ваша лекция. Мое образование скорей гуманитарное, но я живо интересуюсь и естественными науками, и инженерными новинками. Но мне показалось, для вас исследование этой аномалии имело и личную ценность.
— Да, пожалуй. Так вышло, что я-то теоретик, а вот кое-кто из моих друзей умудрился исследовать аномалию на собственной шкуре. Поначалу я увлекся как ученый, но затем… Стали приходить люди, и хоть до того мы не были знакомы, но быстро стали друзьями. Возникли неожиданные эмоциональные и духовные связи. Вплоть до того, что в какой-то момент я принял участие в контрабандной перевозке людей через границу. Да-да.
Фомичев не видел причины запираться. С операции на Саттанге сняли гриф секретности едва ли не раньше, чем она завершилась. С его точки зрения это была даже не операция разведки, а приключенческий роман.
Товарищ Полковник слушал явно с интересом. Впрочем, Фомичев постарался еще сгладить некоторые технические моменты, на первый план выведя личные истории. И конечно, история потомков людей, сделавших очень много для исследования Чужих, не могла пройти мимо его внимания.
— Да, мне уже подали рапорт о событиях на Саттанге, — сказал Товарищ Полковник. — Перспективы увлекательные. Как вы догадываетесь, именно с этим рапортом и связано мое приглашение вам. Наши офицеры должны иметь представление о том, как устроена эта часть Вселенной. И очень хорошо, что вы позвали школьников. Это наши будущие лучшие кадры. А скажите, мистер Фомичев, я слыхал, что Делла Берг очень красива. Это правда?
Фомичев чуть не поперхнулся чаем.
— Ну, на наш взгляд… на взгляд человека моей национальности — да, пожалуй. Не знаю, что о ней думают китайцы. Все-таки у вас другие эстетические запросы.
— Она замужем?
Фомичев задумался.
— Когда мы виделись, еще не была. Но есть один человек… и мне как провидцу кажется, что это вопрос времени.
— Я слыхал о некоем Максиме Люкассене, он же Максимиллиан ван ден Берг.
— Это ее бывший муж.
— А тот человек, о котором вы думаете, — не он?
— Нет. Август-Александер Маккинби.
— А, герцог Кларийский? Наслышан. Достойный человек. Красивые девушки должны выходить замуж за достойных мужчин. Ли Чан… — Товарищ Полковник произнес что-то на китайском. Ли Чан, стоявший у дверей в полуобморочном состоянии, пулей метнулся за дверь, тут же вернулся и с поклоном передал черную папку и стило. Товарищ Полковник размашисто расписался, закрыл папку и протянул ее Фомичеву: — Передайте это ей, пожалуйста. Вы упомянули, что провидец, или мне послышалось?
Фомичев рассмеялся:
— Товарищ Полковник, вы осведомлены явно лучше, чем многие из сенаторов на Земле. Мне нечего стыдиться, я никогда никому не лгал. Бывало, ошибался. Но провидчество — это такое ремесло, в котором не ошибаются только мошенники.
— Я могу задать вам вопрос по вашему ремеслу?
— Конечно, но я бы хотел предупредить: возможна ошибка. И я отнюдь не во всех сферах достаточно хорош. Я неплохо вижу будущее человека, но, допустим, с поиском пропавшего рискую не справиться.
— Вопрос о будущем человека.
И снова Ли Чана послали за дверь. Он вернулся со шкатулкой. Вслед за ним вошли еще несколько офицеров и выстроились вдоль стены. Товарищ Полковник раскрыл шкатулку и вынул из нее миниатюру, написанную маслом. Положил перед Фомичевым.
— Расскажите о будущем этого человека.
Фомичеву хватило одного взгляда, чтобы все понять.
Но он взял себя в руки. Похоже, это не подстава. Раз дали не фото, которое плохой посредник, а миниатюру — действительно хотят знать.
— Можно какие-либо вещи, принадлежащие человеку?
Товарищ Полковник вынул стило, платок, перстень.
— Это его любимые вещи. Он прикасался к ним недавно.
Фомичев коснулся всего по очереди.
— Он трогал их в последний вечер перед тем, как ночью впал в кому, и с тех пор не приходил в себя? Десять дней назад? Ваши врачи применяют только консервативную терапию, верно?
Взгляд Товарища Полковника стал холодным, но не злым.
— Я хочу знать, можно ли его вылечить.
— Шанс есть. Эта форма рака мозга лечится. У него больное сердце, недавно был инфаркт. Значит, не все методы годятся. Ему необходимо сразу делать две операции: на головном мозге и на сердце. Сердце придется пересаживать от донора. Если вы сегодня же отправите этого человека на Землю, его успеют спасти. Он проживет еще довольно долго, но лишь при условии, что будет избегать любого стресса. Если нет, то он умрет через два месяца, причем не от рака мозга, а от остановки сердца.
— Что будет, если ему после лечения доведется испытать сильный стресс?
— Инсульт. Паралич будет полным, но вскоре подвижность правой стороны и речь восстановятся. Левой — уже никогда. И будут сильные головные боли. Через два года возобновится рак.
— Насколько мучительной будет смерть, если отказаться от операции?
— Нет. Его рак не успеет развиться до такой стадии, чтобы причинять невыносимую боль. Сейчас больной в коме, и он не придет в сознание. Он слишком стар, и он привык много двигаться. Его сердце изношено, оно умирает от смены привычного режима дня, оно уже не может переключаться, как в молодости.
Товарищ Полковник закрыл лицо руками. Офицеры опустили глаза.
— Что же мне делать? — воскликнул Товарищ Полковник. — Я хочу его спасти. У меня есть все, чтобы его спасти. Но он всегда ненавидел Землю. Он говорил: пока я жив, ничего не должно меняться. Что с ним будет, если я нарушу его волю и отправлю на Землю, беспомощного, когда он не может возразить?! Он не сможет с этим жить.
Он вскочил и зашагал по кабинету. Потом резко остановился:
— Решено. Пока он жив, все, до последней мелочи, будет по его воле. Я спорил с ним, я раскаиваюсь. Я доказывал ему, что надо приоткрыть двери — но я ошибался. Как я не прав! Нельзя спорить с родителями, покуда они живы. Я хочу умереть вместо него. Я хочу отдать ему свое сердце вместо уставшего. Я положу жизнь на то, чтобы до последнего дня он жил в той империи, какую хотел видеть. Я не могу сделать для него больше этого. Я даю вам ровно двое суток, — он повернулся к офицерам, — чтобы выслать из Империи всех до единого иностранцев. Всех! Туристов, торговцев, перебежчиков, арестантов, дипломатов — всех до единого! Чтоб ни одной души не осталось! Закрыть порт! Заморозить все законы, разрешающие деятельность иностранцев! Привести армию в боевую готовность и закрыть границы. Я надеюсь, — Товарищ Полковник повернулся к окну, — он будет доволен мною. — Повернулся к офицерам: — Приступайте.
Фомичев застыл. Когда офицеры ушли и остался лишь Ли Чан, Товарищ Полковник сказал:
— Мистер Фомичев, ваша свита получила приказ. Завтра утром вас доставят в порт. Постарайтесь покинуть его до истечения двух суток. Не забудьте собрать все ваши сувениры.
Фомичев сам плохо помнил, как оказался в коридоре с зажатой в руках черной папкой на золотом замочке.
Вечером ему доставили ужин. Обещанный. Надо сказать, он действительно был хорош.

* * *

Двое суток истекли, когда Фомичев уже был на борту лайнера, идущего в Куашнару. Только тогда он решился. Достал из сумки черную папку, расстегнул золотой замочек.
Внутри была фотография на пластиковой карточке. Отличного качества. Товарищ Полковник, он же наследный принц Великой Китайской империи. Улыбающийся, с умными и чуточку лукавыми глазами. А еще надпись на китайском и размашистая подпись на федеральном:

«Делле Берг, с уважением».

Эпилог

Август Юлиан ван ден Берг родился самую малость недоношенным, ровно на двое суток раньше своей единокровной сестрички Ванессы Люкассен. Я рожала в Эдинбурге, в той самой клинике, где родился Август. Он и привез меня туда, и просидел со мной всю ту бесконечную ночь, врачи сочли его отцом ребенка и дали подержать новорожденного. Первое имя сына — в честь моего шефа. Дома мы зовем его Огги. Второе имя — в честь моего отца. Хотела наоборот, но посмотрела на малыша и поняла: он Август.
Я провела генную экспертизу и доказала, что биологический отец моего ребенка — Максимиллиан ван ден Берг. Так и записано в свидетельстве о рождении. Теперь титул княгини мой навсегда. Я передам его сыну. Вместе с состоянием, о котором заботятся Маккинби. Август с видимым удовольствием принял на себя обязанности опекуна и крестного отца. А юридического отца у Огги нет. Это только мой сын.
Нет, я вовсе не гадина. Парень подрастет, сам определит, какие отношения с отцом ему нужны. Я не хочу в это вмешиваться. А воспитатель-опекун у ребенка славный, точно знающий, как надо растить аристократию. У Огги с рождения есть инородные слуги — Кер, Санта и Моника. И лорд Рассел выбрал пару рослых эльфов, каких даже несговорчивые индейцы сочли достойными уважения. Кроме того, в доме появился поразительно неглупый орк Шон Ти — телохранитель. Так что мой сын растет, как положено для его происхождения. А Дженни Ивер и Гай Верона ведут мои княжеские дела: когда Огги подрастет, ему не придется бросать любимую работу, как его отцу, чтобы вытащить семью из нищеты.
Ида Рафферти-Люкассен не смогла удержаться и написала мне напыщенное письмо. Мол, она не отступится от своего, и ее дочь, а не мой ублюдок, будет владеть Сонно. Вот интересно: почему мой сын ублюдок, а ее дочь — нет, если отец у них один и обоих малышей зачали вне брака? Уж молчу о том, что я-то была замужем за Максимиллианом ван ден Бергом, а Ида за кого вышла? То-то и оно, что за Максима Люкассена.
Макс… а что Макс? Он написал мне через месяц, сказал, что получил новое назначение, на Тварь, и улетает на кордон.
Я поняла одно: если хочешь любить князя Сонно — роди его себе сама.
Иначе никак.